Она не стала стучать. Просто нажала на ручку и вошла внутрь.

Кабинет был огромным и почти пустым. Большой стол из черного дерева, пара кресел для гостей, панорамное окно от пола до потолка, за которым лежала вся Москва как на ладони. И он. Он стоял у окна, спиной к ней, глядя на город. В его позе читалось колоссальное напряжение – плечи были подняты, руки заложены за спину.

Дверь закрылась сама собой с тихим щелчком.

– Зачем? – спросила она с порога. Ее голос прозвучал хрипло, но твердо.

Он не обернулся.

– Закрой дверь.

– Она и так закрыта. Зачем ты это сделал?

Он медленно повернулся. Его лицо было усталым. По-настоящему усталым. Ни следов гнева, ни холодной маски. Только глубокая усталость и что-то еще… что-то тяжелое в глубине глаз.

– Ты плакала, – констатировал он, глядя на ее, вероятно, все еще заплаканные глаза.

– От ярости, – немедленно парировала она. – От полного непонимания. Это какой-то новый ход? Сначала добить, потом поднять, чтобы было интереснее ломать? Или ты просто понял, что моя история может принести еще больше хайпа, если правильно ее подать? «Сильная женщина, победившая болезнь» – отличный пиар-ход, да? Только почему ты не посоветовался со мной, прежде чем делать из моей личной трагедии шоу? Опять все решаешь за меня?

Он слушал ее, не перебивая. Потом тихо сказал:

– Закончила?

– Нет! – она сделала несколько шагов вглубь кабинета. – Ты думаешь, твоя рыцарская речь что-то меняет? Ты думаешь, я должна быть тебе благодарна? После всего, что ты сказал и сделал? Ты – причина, по которой такие, как я, боятся выходить из тени! Ты – олицетворение этой системы, которая давит! И теперь ты встал в позу защитника? Это лицемерие высшей пробы, Воропаев!

Он вдруг резко шагнул к ней, сократив расстояние. Но не чтобы запугать. Он просто стоял близко, слишком близко, и смотрел на нее с тем же странным выражением.

– Ты права, – сказал он тихо. – На все сто процентов права. Я – часть системы. Я ее создал. Я ее бог. И да, я сказал тебе тогда гадость. Самую настоящую, подлую гадость. Потому что ты… ты ворвалась. Ты была неправильной. Ты нарушала все стандарты. И это бесило. Это бесило так, что я готов был тебя сломать, лишь бы вернуть контроль.

Он провел рукой по лицу, и этот жест был непривычно человечным, уязвимым.

– Но то, что случилось сегодня… это не игра. Это не пиар. Кто-то посмел тронуть то, что тронуть нельзя. И тронул это, чтобы ударить по мне. Используя тебя. Как расходный материал. И это… – он заколебался, подбирая слова, что для него было невероятно, – это я не могу допустить. Никогда. Не в моих правилах.

– Почему? – прошептала она, и в ее голосе уже не было прежней силы, только изнеможение от этой каши из ненависти, непонимания и этого чертовского притяжения. – Почему ты не можешь этого допустить? Потому что это твоя собственность? Потому что это удар по твоему эго?

Он посмотрел на нее долгим, пронизывающим взглядом. Потом его рука медленно поднялась. Он не дотронулся до нее. Он просто провел пальцем по воздуху в сантиметре от ее щеки, как бы очерчивая контур.

– Потому что, когда я увидел эти фото… – его голос сорвался. Он замолчал, сжав губы. Потом выдохнул. – Я увидел не слабость. Я увидел… знакомую боль. Ту, что грызет изнутри, пока не остаются одни кости. И увидел, как ты выжила. Как ты поднялась. И понял, что тот, кто стоит сейчас передо мной, с огнем в глазах и готовностью рвать глотку, – это и есть та самая сила. Настоящая. Не купленная, не выдуманная, не отполированная. Выстраданная. И эту силу… пытаются уничтожить грязью. Моей грязью. Потому что если бы я не был таким мудаком, если бы не сказал тех слов при всех, возможно, на тебя бы не обратили такого внимания. Возможно, не стали бы копать так глубоко. Это, в каком-то смысле, моя вина. И я за нее отвечаю.

Он отступил на шаг, словно испугавшись собственных слов.

– Так что это не благородство, Марта. Это… ответственность. И месть. Тому, кто посмел. И да, возможно, я использую твою историю. Но не так, как ты думаешь. Я использую ее как оружие. Против них. И чтобы показать всем остальным, таким же, как ты, что можно выжить. И можно быть сильным. Даже если весь мир, включая таких, как я, говорит тебе обратное.

Он повернулся, снова глядя в окно, давая ей время переварить его слова.

Марта стояла, чувствуя, как почва уходит из-под ног снова, но на этот раз по другой причине. Он только что признал свою вину. Признал ее силу. Признал, что все это – и его защита, и его гнев – вышли далеко за рамки бизнеса или личной вражды. Это было что-то личное. Что-то глубокое. И это было страшнее всего.

Она подошла к окну, встала рядом с ним, но не глядя на него, а глядя на бескрайнее море огней и стекла под ними.

– Ты найдешь того, кто это сделал?

– Обещаю.

– А что потом? Когда война закончится? Когда рейтинги упадут, или я снова сделаю что-то не так?

– Потом, – он сказал тихо, – мы будем разбираться с тем, что происходит между нами. С этой… войной, в которой я уже не знаю, кто враг, а кто союзник. Но это – потом. Сейчас у нас общий враг.

Он наконец посмотрел на нее. И в его взгляде не было ни снисхождения, ни жалости. Было уважение. И та же самая, неугасимая искра вызова.

– Готовься к эфиру завтра. Он будет самым тяжелым в твоей жизни. Они будут ждать твоих слез, твоего срыва. Ты не дашь им этого. Ты выйдешь и будешь улыбаться. И говорить. И рвать их на части своим умом и своей силой. Поняла?

Марта посмотрела на него, на этого невыносимого, сложного, опасного человека, который только что перевернул все с ног на голову. И кивнула.

– Поняла.

Она вышла из его кабинета, чувствуя себя не сломленной, а… заряженной. Между ними ничего не закончилось. Наоборот, все только начиналось. И теперь у них был общий враг. А что будет, когда враг падет – она боялась даже думать.

Прошло две недели. Две недели адского напряжения, бешеной работы и странного, неустойчивого перемирия. Скандал с фотографиями, благодаря яростной защите Воропаева и грамотной работе кризисной команды, постепенно сменился волной поддержки. Историю Марты подхватили женские издания, психологи, активисты. Она стала невольным символом борьбы с токсичными стандартами. Рейтинги «Утра. Без купюр» взлетели до небес, побив все мыслимые рекорды канала. Их дуэт с Никитой стал главным телевизионным явлением сезона. Эфир был полем боя, но битва стала иной – интеллектуальной, острой, заряженной таким напряжением, что зрители прилипали к экранам, ловя каждый взгляд, каждую скрытую улыбку, каждую колкую реплику.

Они не говорили о том, что произошло в его кабинете. Не говорили о его признании, о ее слезах. Они работали. В студии царили профессионализм и обоюдное, уважительное ожесточение. Он больше не пытался ее сломать грубой силой. Он атаковал аргументами, она парировала остроумием. Они были идеальными партнерами-противниками. И это сводило Марту с ума больше, чем открытая ненависть.