Наступила мертвая тишина. Даже фоновый гул будто стих. Людмила Павловна смотрела на Марту, как на самоубийцу. В глазах Воропаева промелькнуло что-то – не гнев, а скорее удивленное раздражение, как если бы тигр увидел, что мышка не убегает, а оскалилась.

Он молча смерил её долгим взглядом, словно переоценивая. Затем просто повернулся к заместителю, демонстративно прервав разговор.

– Пошли, у меня ещё совещание.

И он ушел, увлекая за собой свиту. Представление было окончено. Марта осталась стоять одна, чувствуя, как дрожат её колени и леденеют пальцы, сжимающие бокал. Она только что публично осадила владельца компании, в которой проработала менее суток. Это была профессиональная смерть. Но в тот момент её переполнял не страх, а дикая, ликующая ярость. Она сказала. Вслух. Ему.

Её телефон в клатче завибрировал. Сообщение от подруги: «Как там, мышка в львином логове?».

Марта набрала ответ дрожащими пальцами: «Только что показала льву зубы. Похоже, меня съедят завтра на завтрак. Но это того стоило».

Следующее утро началось с адреналина. Не потому что её увольняли – пока не увольняли, а потому что в 8:30 она уже была на двадцать втором этаже, в огромном open space отдела продюсирования. Её рабочее место было у окна с умопомрачительным видом на Москву. Вид, который, как она понимала, был призван компенсировать мизерную зарплату ассистента и тонны нервной работы.

Иван Сергеевич, её новый начальник, оказался не чудовищем, а уставшим мужчиной лет пятидесяти с добрыми глазами и вечной чашкой кофе в руках.

– Соколова? А, да. Ну, добро пожаловать в ад наяву, – сказал он, показывая ей папки с контентом. – Твоя задача – следить за графиком съемок «Утра со «Звездой», готовить справки для редакторов, и, ради всего святого, не теряй контакты гостей. Остальное со временем поймешь. Главное – если увидишь Воропаева, делай вид, что тебя нет. Слух о вчерашнем уже разнесся.

Марта только кивнула. Она и сама предпочла бы никогда больше его не видеть.

День пролетел в водовороте ознакомления с документами, бесконечными чатами и попытками запомнить, кто из продюсеров за что отвечает. Она ловила на себе любопытные и насмешливые взгляды коллег. История с корпоратива, очевидно, стала главной сплетней дня.

В 15:30 всё изменилось. По open space пронесся шепот, который быстро перерос в тревожный гул. Люди стали переглядываться, кто-то бросился к мониторам.

– Что происходит? – спросила Марта у соседки по столу.

– «Утро со «Звездой». Прямой эфир. С Алиной Третьяковой что-то не то, – девушка щелкнула мышкой, и на её мониторе развернулось окно с прямой трансляцией.

На экране была студия утреннего шоу. За столом сидела Алина Третьякова, икона стиля и самая высокооплачиваемая ведущая холдинга. Но сегодня она не сияла. Её лицо было бледным, глаза блестели лихорадочно, макияж не скрывал следов слез или бессонницы. Она вела эфир на автопилоте, сбивалась, а её соведущий, популярный комик, пытался тянуть программу шутками, но в его глазах читалась паника.

– Говорят, вчера узнала, что муж изменяет с её же стилисткой, – прошептала соседка. – И у неё в гостях сегодня сам Воропаев. Он пришел лично контролировать рекламную интеграцию нового парфюма.

На экране в кадре действительно появился Никита Воропаев. Он сидел в кресле гостя, безупречный и спокойный, отвечая на вопросы Алины о новом продукте. Но его взгляд, холодный и оценивающий, был прикован не к камере, а к ведущей. Он излучал давление, даже через экран.

Алина задавала очередной вопрос, голос её дрогнул. Она замолчала, уставившись в суфлер. Пауза затянулась. Ведущий комик попытался пошутить, но Алина не реагировала. Она смотрела прямо перед собой, а потом её взгляд упал на стакан с водой на столе.

– …и именно поэтому новый аромат – это не просто запах, это власть, – в этот момент произнес Воропаев своим бархатно-стальным голосом. Он сделал театральную паузу, глядя в камеру. – Власть начать с чистого листа. Сбросить старую кожу. Позволить себе новое… влечение. Как говорится, чтобы обрести что-то ценное, иногда нужно смело перевернуть страницу.

Алина, которая до этого момента смотрела куда-то в сторону с отрепетированной, легкой улыбкой, вдруг замерла. Слово «влечение» прозвучало для нее как хлопок дверью в пустой квартире. А фраза про «смело перевернуть страницу» – это ведь дословно то, что сказал ей Артем, уходя. Сказал с глупой, виноватой ухмылкой, пахнущий духами той… стилистки.

Она медленно подняла глаза на Воропаева. В её взгляде не было больше ни боли, ни отчаяния – только чистая, кристаллизованная ярость, настолько острая, что Марта, смотрящая с монитора, инстинктивно отпрянула.

– Власть? – тихо, но так, что каждый звук прозвучал набатом в тишине эфира, повторила Алина. Её голос не сорвался. Он стал низким, густым, как смола. – Власть… предать? Или власть назвать предательство… «обновлением»?

Ещё одна пауза, на этот раз звенящая, как натянутая струна. Операторы в студии явно замерли в нерешительности. Ведущий комик открыл рот, но не успел издать ни звука.

Алина Третьякова встала. Движения её были плавными, почти балетными. Она взяла свой стакан с водой. И медленно, с ледяной, хирургической точностью, выплеснула его прямо в лицо Никите Воропаеву.

Вода окатила его идеально уложенные волосы, темные пряди упали на лоб, капли стекали по его острым скулам и дорогому пиджаку, оставляя тёмные пятна.

В студии воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тихим гудением аппаратуры. Лицо Воропаева было каменным, только его челюсть резко сдвинулась. Он даже не пошевелился, чтобы вытереться.

– Я ухожу, – четко, в микрофон, сказала Алина, и её голос был ровным и чистым, как тот самый нож. – С этого канала. С этой работы. С этой… пошлой пародии на жизнь, где всё – враньё для продаж. А ваш «чистый лист»… – она бросила взгляд на флакон, – пусть пахнет для вас сам. Пахнет чужими изменами.

Она сняла микрофон-петличку, бросила её на стол и вышла из кадра. Эфир повис в пустоте. На миллионы зрителей смотрели растерянный комик и промокший, смертельно опасный хозяин холдинга.

Паника в open space стала физической. Загудели телефоны, кто-то крикнул: «Режиссер! Нужно срочно ставить заставку или запись!». Но было уже позно. Прямой эфир длился, и эти кадры уже разлетались по сети со скоростью света.

На экране Воропаев медленно поднялся. Он вытер лицо платком, который ему сунул ассистент, его движения были ужасающе спокойны. Камера, потерявшая все инструкции, по инерции снимала его крупным планом. Он смотрел прямо в объектив. Его промокшая рубашка прилипла к груди, волосы были темными от воды, но в его глазах горел холодный, рациональный огонь человека, который в критической ситуации отбрасывает эмоции и ищет решение.

И тут его взгляд, казалось, пронзив экран и километры проводов, выловил в толпе метущихся за кадром сотрудников кого-то знакомого. Его глаза сузились. Он что-то сказал продюсеру, стоявшему рядом, не отводя взгляда.

Марта, завороженная, как кролик перед удавом, смотрела на монитор. И вдруг почувствовала ледяной укол предчувствия. Она резко встала. Сердце колотилось где-то в горле. Её ноги, будто получив приказ помимо сознания, уже развернулись к коридору. Она не думала, что будет делать в студии. Она лишь знала, что должна быть там. Сейчас. Пока этот промокший, опасный человек в кадре не принял решение, которое сметёт и её тоже – просто за то, что она была частью этого вечера, этого провала. Она сама двинулась к студии, её каблуки отбивали резкий, четкий ритм по бетонному полу.

На экране Воропаев резко вышел из кадра. Началась сумбурная заставка. Но через несколько секунд картинка вернулась в студию. И в кадре был он. А рядом с ним….

Это была она. На огромном мониторе во весь рост. Она сама. Марта Соколова. Её светлые волосы, её широко раскрытые от шока глаза, её черное офисное платье. Он держал её за запястье так крепко, что его костяшки побелели. Он втащил её в студию под огни софитов.