– Ты… – он не закончил. Его дыхание стало прерывистым. Глаза метались по ее лицу, останавливаясь на глазах, на губах. Ярость в них медленно начала трансформироваться во что-то иное. Что-то столь же опасное, но жгучее, темное, непреодолимое.

Тишина, которая воцарилась между ними, была громче любого крика. Она была густой, плотной, наполненной невысказанным. Воздух звенел от напряжения. Марта видела, как карие глаза Воропаева потемнели, стали почти черными. Видела, как сжались его кулаки, а потом медленно разжались. Видела борьбу в каждом мускуле его лица.

И она сама боролась. С желанием ударить его. С желанием… Боже, с желанием, которое вдруг проснулось в ней где-то глубоко внизу, горячее и необъяснимое. Ненависть и влечение сплелись в один тугой, болезненный узел.

– Ты невыносима, – прошептал он, и в его голосе не было уже ярости. Был хриплый, глухой голод.

– Ты невыносим, – выдохнула она в ответ, и ее голос дрогнул.

Он закрыл глаза на секунду, будто пытаясь взять себя в руки. Но когда открыл, в них уже не было ничего, кроме этой тьмы.

И тогда он сделал последний шаг.

Его руки поднялись, но не для удара. Одна обхватила ее за талию, резко, почти грубо, притягивая к себе так, что она вскрикнула от неожиданности. Вторая впилась в ее волосы у затылка. Его тело прижалось к ее телу, жесткое, горячее, не оставляющее пространства для отступления.

– Заткнись, – прохрипел он, и его губы обрушились на ее губы.

Это не был поцелуй. Это было нападение. Захват. Наказание. Его губы были жесткими, требовательными, без тени нежности. Он словно пытался выпить из нее весь воздух, весь гнев, всю борьбу. Марта замерла от шока на долю секунды, ее тело напряглось в сопротивлении. Но потом… потом что-то внутри нее взорвалось.

Взрыв ярости, адреналина и этого чертовского, запретного влечения, которое тлело с самого первого дня. Ее руки, вместо того чтобы оттолкнуть его, впились в его плечи. Не для того, чтобы отодвинуть. Чтобы удержаться. Чтобы притянуть ближе. Она ответила на его поцелуй с такой же яростью, кусая его губу, открывая рот для его языка, который властно вторгся внутрь.

Это был поединок на новом уровне. Без слов. Только тела, дыхание, вкус. Вкус кофе, гнева и чего-то дико сладкого, пряного, что было только его. Он прижимал ее к зеркалу, и стекло, через тонкую ткань платья, холодило ее спину, контрастируя с пожирающим жаром его тела.

Он оторвался от ее губ, его дыхание было горячим и прерывистым у ее шеи.

– Ты сводишь меня с ума, – прошептал он хрипло, и его губы обожгли ее кожу ниже уха. – С первого дня. Своим упрямством. Своим… бесстрашием.

– Я… ненавижу тебя, – выдохнула она, но ее руки скользили по его спине, ощущая мощные мышцы под тонкой тканью рубашки.

– Ложь, – он снова нашел ее губы, и этот поцелуй был уже другим. Все еще яростным, но в нем появилась капля… отчаяния? Голода? – Это ложь, и ты знаешь это.

Он был прав. Она ненавидела то, что он олицетворял. Но его самого… его самого она хотела. Так, как никогда никого не хотела. Противоестественно, болезненно, опасно.

Звонок мобильного телефона, раздавшийся у него в кармане, разорвал объятие. Он отпрянул от нее так резко, словно его ударило током. Они стояли, тяжело дыша, смотря друг на друга расширенными глазами. Ее губы горели, распухли от его поцелуев. Его рубашка была помята, волосы в беспорядке.

Телефон звонил снова и снова.

Он медленно, будто сквозь воду, вытащил его, посмотрел на экран и отвернулся.

– Мне нужно идти, – сказал он глухо, не глядя на нее.

– Да, – прошептала она, не в силах вымолвить больше.

Он дошел до двери, остановился, не оборачиваясь.

– Завтра. Семь утра. Не опаздывай.

И вышел.

Дверь захлопнулась. Марта медленно сползла по зеркалу на пол, обхватив руками колени. Ее тело дрожало. Губы все еще чувствовали его. Вкус его был у нее во рту.

Что, черт возьми, только что произошло?

Это была война. И она только что пересекла линию, которую нельзя было пересекать. И самое ужасное было в том, что часть ее – та самая, дикая, непокорная – не хотела возвращаться обратно.

Утро после того поцелуя началось не с трезвого осмысления, а с оглушительного гула в висках и кислотного вкуса стыда на языке. Марта провела ночь в состоянии, балансирующем между лихорадочным возбуждением и леденящим ужасом. Она перебирала в памяти каждый миг в гримерке: его руки, его губы, свое собственное предательское тело, ответившее ему с такой же страстью. Что это было? Срыв? Тактика? Еще один способ унизить её, доказать свое превосходство на самом примитивном уровне? Или… Нет. Она не позволяла себе думать об «или». Это было опасно.

В шесть утра она уже была в студии, пытаясь утопить смятение в работе. Она пришла раньше всех, чтобы избежать встречи с ним в пустом коридоре. Чтобы иметь хоть какую-то фору. Она сидела за своим новеньким рабочим столом в маленьком, но уже ее собственном кабинете, уставившись в монитор с новостной лентой, но не видя букв. Губы все еще горели.

В семь пятнадцать в кабинет ворвалась Лиза, ее новый ассистент, девушка с круглыми от паники глазами. В руках она сжимала планшет.

– Марта, вы в курсе? Там… там в сети…

– Что там? – Марта оторвалась от экрана, чувствуя, как в животе образуется ледяная пустота. Все, что угодно, только не это. Только не связь с ним.

– Фото. Ваши старые фото. Их кто-то выложил в паблик-рассылку для всех СМИ и в крупные телеграм-каналы. И комментарии… – голос Лизы дрогнул.

Марта медленно взяла планшет. На экране было открыто обсуждение в одном из самых ядовитых медийных пабликов. Заголовок бил по глазам: «Новая «звезда» без купюр: от анорексички до пышки. Карьера на комплексах?».

И фотографии. Не те, что можно найти в ее инстаграме. Старые, выдернутые из самого ада. Ей восемнадцать лет, она стоит перед зеркалом в больничной палате. Костлявые плечи, выпирающие ключицы, синяки под огромными глазами, в которых нет ничего, кроме пустоты и страха. Еще фото: она на весах в той же больнице, цифры, от которых мурашки бежали по коже. Фото, где она с рыданиями отталкивает тарелку с едой. Личные, интимные, украденные сломанные моменты самой темной поры ее жизни, когда она почти уничтожила себя, пытаясь впихнуть свое тело в несуществующие «стандарты».

А под фото – море грязи.

«Вот и честность-то откуда ноги растут! Не съем, так понадкусываю!»

«Психованная. Сначала себя чуть не угробила, теперь на всех токсичит».

«Да ее лечить надо, а не в эфир пускать. Воропаев совсем спятил?»

«Ха-ха, смотрите, как раздуло! Видно, отъелась за все лишения».

«Это не сила, ребята. Это типичная жертва расстройства. Несет свой бред в массы».

Каждое слово было как нож, вонзаемый в старые, плохо зажившие шрамы. Марта почувствовала, как земля уходит из-под ног. Руки задрожали так, что планшет чуть не выпал. Это было хуже, чем любое публичное унижение. Это было вторжение в самое больное, в ее личную войну, которую она вела долгие годы и которую, как ей казалось, выиграла. Она выжила. Она стала сильнее. И теперь это выставили на всеобщее осмеяние, превратили в оружие против нее.

– Кто?.. – хрипло выдохнула она.

– Неизвестно. Анонимный аккаунт, – пролепетала Лиза. – Но это… это профессиональная работа. Фото сканированы, качество хорошее. Значит, взяты из личного архива, возможно, даже медицинского. Юристы уже в курсе, но…