Рядом, в своем кресле, сидел Никита Воропаев. В темно-синем костюме, белоснежной рубашке. Он изучал бумаги, его лицо было сосредоточенным, непроницаемым. Он излучал такую концентрацию власти, что даже осветители двигались вокруг него тише.
– Пять минут до эфира! – прокричал режиссер.
Марта почувствовала, как сердце заколотилось где-то в горле. Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Ты здесь, потому что заслужила. Не дай ему запугать себя.
– Тридцать секунд!
Она открыла глаза и посмотрела прямо вперед, на красную лампочку камеры. Из периферийного зрения она видела, как Воропаев отложил бумаги, поправил манжет и тоже посмотрел в объектив. Его профиль был спокоен, как у полководца перед решающей битвой.
– Десять, девять, восемь…
Марта выпрямила спину.
– …три, два, один… В эфире!
Заиграла энергичная заставка, на мониторах замелькали кадры города. Потом камера крупно взяла их обоих.
– Доброе утро, страна! – его голос прозвучал в студии, бархатный и уверенный, без тени вчерашней угрозы. – Вы смотрите «Утро. Без купюр». Я – Никита Воропаев. Со мной – Марта Соколова. Человек, который ворвался в эфир, как ураган, и, кажется, собирается здесь задержаться.
Он повернулся к ней, и его улыбка была ослепительной, телевизионной. Но глаза… глаза оставались ледяными.
– Марта, доброе утро. Готовы к первому рабочему дню без сценария?
Камера перешла на нее. Марта почувствовала, как тысячи, миллионы глаз впиваются в нее. Она улыбнулась в ответ. Не ослепительно. Искренне.
– Доброе утро, Никита Сергеевич. Готова. Тем более что лучший сценарий – это честный разговор. А у нас, кажется, с этим проблем не будет.
Первый блок прошел на удивление гладко. Они говорили о новостях, о погоде, делились легкими шутками. Он был непревзойденным профессионалом – остроумным, эрудированным, умеющим держать темп. Она ловила себя на мысли, что слушает его, завороженная тем, как работает его ум. Но это была ловушка. Спокойствие перед бурей.
Буря пришла во втором блоке, когда темой обсуждения стали «Новые стандарты красоты в медиа».
– …и нельзя отрицать, что индустрия меняется, – говорила Марта, чувствуя, как нарастает волнение. – Появляется все больше лиц, которые не вписываются в старые рамки. И это здорово.
– Меняется, – согласился Воропаев, но в его голосе прозвучала знакомая ядовитая нотка. – Но меняется ли суть? Рейтинги по-прежнему делают лица. Те, которые нравятся большинству. Это бизнес, Марта, а не благотворительная акция.
– То есть вы считаете, что быть «нравящимся большинству» – это единственный критерий? – ее голос зазвенел. – А как же талант? Как же содержание?
– Содержание важно, – он парировал, его глаза сузились. – Но сначала зритель должен захотеть на это содержание посмотреть. Красивая обложка продает книгу. Это закон рынка. Вы, как медиаменеджер, должны это понимать.
– Я понимаю, что иногда под красивой обложкой скрывается пустота! – выпалила она, забыв об осторожности. – А настоящие драгоценности могут лежать на полке лишь потому, что их не положили в бархатный футляр! Вы же сами сказали в первом эфире – я не формат. Но я здесь. И люди смотрят. Значит, ваша теория дает сбой.
В студии повисла напряженная пауза. Операторы замерли. Режиссер в наушник подсказывал: «Продолжайте! Это золото!».
Воропаев медленно откинулся в кресле. Его взгляд стал тяжелым, оценивающим.
– Вы здесь, Марта, потому что создали скандал. Скандал – это тоже валюта. Но дешевая. Она быстро обесценивается. Что вы предложите, когда скандал забудется? Когда людям надоест смотреть на то, как вы пытаетесь эпатировать?
Его слова ударили точно в цель. Он пытался обесценить ее, свести все к дешевому трюку. Гнев закипел в ней с новой силой.
– Я предложу то, чего, кажется, давно не было в вашем идеальном эфире, Никита Сергеевич. Честность. Да, я могу быть неудобной. Да, я задаю неприятные вопросы. Но я не играю. Я не надеваю маску каждый раз, когда включается камера. И, знаете, может быть, людям уже надоели маски. Надоело гладкое, прилизанное, пустое. Может быть, они хотят видеть живых людей. Со всеми их недостатками, мнениями и… формами.
Она произнесла последнее слово, глядя ему прямо в глаза, бросая вызов. Вызов ему, его системе, всему его миру.
На его лице что-то дрогнуло. Не гнев. Что-то другое. Что-то глубокое, темное и… заинтересованное.
– Вы уверены, что зрители готовы к такой дозе… честности? – спросил он, и его голос стал тише, интимнее, будто они были не в студии, а в закрытой комнате.
– А вы не уверены, что готовы её выдержать? – парировала она, не отводя взгляда.
Их диалог уже не был частью шоу. Это был поединок. Личный, жестокий и невероятно сексуальный в своей напряженности. Искры между ними летели, наэлектризовав воздух. Камера ловила каждый их взгляд, каждое движение.
– Отлично! Фантастика! – шипел в наушники режиссер. – Держите паузу! Держите!
Пауза затянулась. Они просто смотрели друг на друга через стол. Мир вокруг перестал существовать. Были только они, это поле битвы и ядовитое, магнитное притяжение, которое было сильнее ненависти.
Эфир закончился на этом взгляде. Как только прозвучали финальные аккорды заставки и прозвучало «Всем спасибо, с вами были…», студия взорвалась аплодисментами команды. Но Марта их не слышала. Она видела, как Воропаев резко встал, снял микрофон и, не глядя на нее, вышел из студии.
Её сердце бешено колотилось. Это была победа? Поражение? Она не знала. Она знала только, что никогда в жизни не чувствовала себя такой живой.
Ее нашли в гримерке через час. Она сидела перед зеркалом, уже сняв макияж, все еще не в силах прийти в себя от адреналина. Дверь открылась без стука.
В проеме стоял он.
Никита вошел и захлопнул дверь за собой. Звук щелчка замка прозвучал громко, как выстрел. Гримерка была маленькой, и его присутствие заполнило собой все пространство.
– Ты делаешь это нарочно, – сказал он. Его голос был низким, хриплым, без телевизионного лоска. В нем была голая, не прикрытая ничем ярость.
Марта медленно повернулась на стуле. Она не встала. Сидеть было безопаснее.
– Делаю что нарочно? Говорю то, что думаю? Да. Нарочно. Я же предупреждала.
– Ты играешь с огнем, – он сделал шаг вперед. Расстояние между ними сократилось до двух метров. – Ты выставляешь меня дураком в моем же эфире. Ты подвергаешь риску весь проект!
– Ой, да? – она вскочила, наконец, не в силах больше сидеть. Ее собственный гнев вскипел, смешавшись с остатками адреналина. – А ты думал, я буду мило улыбаться и кивать, как хорошая девочка, тому, кто считает меня вторым сортом? Тому, кто публично предложил мне убраться на радио, чтобы «меня не было видно»? Извини, но у меня память хорошая. И самолюбие тоже.
Он снова шагнул вперед. Теперь их разделял лишь метр. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи – дорогого мыла, мужского парфюма и чего-то острого, первобытного.
– Это бизнес! – прорычал он, и впервые его контроль дал трещину. На его шее набухли вены. – Ты должна была понять и отойти! А ты полезла на рожон! Ты вцепилась, как пиявка!
– Потому что это МОЙ шанс! – крикнула она в ответ, поднимая голову, чтобы смотреть ему в глаза. Он был выше, и она чувствовала себя уязвимой, но отступать было некуда. В прямом смысле – за ее спиной было зеркало. – И я его не отдам! Не тебе, не твоим «стандартам», никому! Ты хотел искренности? Получай! В полном объеме! Каждый день! Пока ты не поймешь, что ты не Бог в этом царстве, а я не твоя служанка!
