В конференц-зале все замерли, уставившись на большой экран. Марта сидела, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Она ненавидела его. Ненавидела всей душой. Но в этот момент она боялась за него. И это бесило ее еще больше.

– Эфир через пять, четыре, три, два… – посчитал голос в наушниках.

На экране заиграла короткая отбивка, и камера крупно взяла Никиту.

– Доброе утро, – сказал он. Его голос был низким, ровным, но в нем чувствовалась стальная напряженность. – У нас было запланировано анонсирование новых проектов. Но это подождет. Сейчас я хочу поговорить о другом. О грязи. О подлости. И о силе.

Он сделал небольшую паузу, смотря прямо в объектив, словно сверля взглядом каждого зрителя.

– Сегодня утром в сеть были выложены личные, старые фотографии моей коллеги, Марты Соколовой. Фотографии, сделанные в самый тяжелый период ее жизни, когда она боролась с болезнью. Боролась и победила. Кто-то, прячась за анонимностью, решил, что эти фотографии – козырь. Что их можно использовать, чтобы ударить по человеку, по проекту, по всему холдингу «Звезда». Чтобы опозорить, унизить, сломать.

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на столе. Его движения были медленными, контролируемыми, но энергия, исходящая от него, была чудовищной.

– Так вот. Тот, кто это сделал, совершил несколько ошибок. Первая: он думает, что стыдно – болеть и побеждать. Вторая: он думает, что «Звезда» – это фабрика глянцевых картинок, которая испугается тени реальной жизни. Третья, и самая главная: он думает, что я позволю травить своих людей.

Его голос окреп, стал громче, резче. В нем зазвенела неоспоримая власть.

– Поэтому я заявляю здесь и сейчас, в прямом эфире. Единственное, о чем говорят эти фото – о силе женщины, которая прошла через ад и стала только ярче. Сильнее. Умнее. Она не скрывает своего прошлого, потому что ей нечего стыдиться. Ей есть чем гордиться. На этом канале мы всегда заявляли, что ценим ум, харизму и смелость. Марта Соколова обладает этим в избытке. И она останется ведущей «Утра. Без купюр». На своем месте. Потому что ее место завоевано не скандалом, а талантом. А тем, кто слил эти фото, кто написал гадости в комментариях, кто пытается судить человека по его самым слабым моментам – мы объявляем войну.

Он наклонился к камере, и его лицо заполнило весь экран. Глаза горели холодным, абсолютным безумием решимости.

– Наши юристы уже работают. Мы найдем источник слива. И мы уничтожим того, кто это сделал. Не в переносном смысле. В юридическом. Мы засудим его так, что он будет мечтать о том дне, когда просто сидел в своей темной конуре и не лез к нам. «Звезда» защищает своих. Всех, кто честно работает. И особенно тех, кого пытаются растоптать только за то, что они – настоящие.

Он выдержал еще одну паузу, давая словам врезаться в сознание.

– А нашим зрителям я скажу вот что. Если вы хотите продолжать смотреть на прилизанных кукол, которые говорят заученные фразы – вам не к нам. Канал «Звезда» теперь – это территория живых людей. Со всей их сложностью, с их историями, с их борьбой и победой. Спасибо за внимание. Обычный эфир возобновится через минуту.

И он, кивнув, дал знак отрубить картинку. На экране пошла заставка.

В конференц-зале стояла абсолютная, оглушительная тишина. Даже дышать казалось кощунством. Все сидели, остолбенев, уставившись на экран, где уже крутился рекламный ролик. Юрист открыл рот, но не издал ни звука. PR-директор схватилась за сердце. Баранов медленно выдохнул, и на его лице появилось что-то вроде восхищенного ужаса.

А Марта… Марта не двигалась. Она сидела, застывшая, чувствуя, как по ее лицу катятся горячие, тяжелые слезы. Они текли сами по себе, без рыданий, без судорог. Просто поток, который нельзя было остановить.

Это не были слезы благодарности. Это были слезы чистейшей, беспомощной ярости. И полнейшего, оглушающего непонимания.

Почему?

Почему он это сделал? Он, который унизил ее при всех. Который видел в ней только проблему, угрозу, «неформат». Который вчера целовал ее со злостью, а сегодня мог просто молча одобрить ее увольнение и избавиться от головной боли. Вместо этого он вышел в прямой эфир и… защитил ее. Не просто защитил. Он объявил войну всему миру за нее. Он назвал ее сильной. Умной. Сказал, что ей есть чем гордиться. Он публично, на всю страну, признал ее право быть здесь. На своем месте. Завоеванном талантом.

Это ломало все ее представления о нем. О их войне. О ней самой. Это было страшнее любой атаки. Потому что в атаке все ясно: враг, ты, поле боя. А это… это было похоже на то, что враг вдруг бросил свой щит и встал перед тобой спиной, отражая удары, летящие в тебя. И она не знала, как на это реагировать. Ненавидеть его дальше? Но как ненавидеть того, кто только что сказал о тебе те самые слова, которые ты сам в глубине души хотел услышать всю жизнь? Слова, которые не сказали ни родители, испуганные ее болезнью, ни бывшие мужчины, ни коллеги. Слова признания ее силы не вопреки, а из-за ее борьбы.

Она чувствовала себя обворованной. Он украл у нее ее ненависть. Украл право считать его абсолютным злом. И взамен вбросил в ее душу ядерную бомбу смятения.

– Ну что ж, – первым нарушил молчание Баранов. Его голос звучал странно – сдавленно и в то же время с оттенком азарта. – Поздравляю, коллеги. Мы либо только что подписали себе смертный приговор, либо вошли в историю телевидения. Включайте мониторинг соцсетей и телефоны. Принимаем вал звонков. И… найдите Марте стакан воды.

Но Марта уже встала. Не глядя ни на кого, вытирая тыльной стороной ладони предательские слезы, которые все текли и текли, она вышла из зала. Ей нужно было побыть одной. Осмыслить этот взрыв. Успокоиться. Решить, что делать дальше.

Ее кабинет показался убежищем. Она закрыла дверь на ключ, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. В ушах все еще звучал его голос: «Сила женщины, которая прошла через ад… Мы объявляем войну…»

Её телефон, лежащий на столе, завибрировал. Неизвестный номер. Она проигнорировала. Он завибрировал снова. И снова. Кто-то упорно пытался дозвониться. Возможно, пресса. Возможно, тот самый «источник», который теперь, наверное, обливается холодным потом.

На столе замигал внутренний телефон. Она машинально взяла трубку.

– Да?

– Кабинет 2201. Сейчас, – произнес его голос. Без приветствия, без объяснений. Только приказ. И он бросил трубку.

Это его личный кабинет на двадцать втором этаже. Тот самый, с панорамным видом на весь город.

Ярость, притупленная шоком, снова начала медленно подниматься в ней. Кто он такой, чтобы приказывать ей после всего этого? После того как он вломился в ее жизнь, в ее душу, и теперь еще и играет в благородного защитника?

Она посмотрела на себя в отражение темного монитора. Лицо было заплаканным, глаза красными, но в них горел знакомый огонь. Огонь борьбы. Хорошо. Если он хочет разговор – он его получит. Она смоет остатки слез, поправит макияж и пойдет выяснять, что, черт возьми, это было. И на этот раз она будет говорить. А он будет слушать.

Она вышла из кабинета и направилась к лифтам. По пути она видела, как сотрудники буквально разбегались при ее виде, но уже не с любопытством, а с каким-то новым, почтительным страхом. Она прошла мимо, держа голову высоко. Лифт быстро доставил ее на двадцать второй этаж. Пол здесь был покрыт густым ковром, заглушающим шаги. Дверь в кабинет 2201 была массивной, из темного дерева.