Потому что за пределами студии его образ не выходил у нее из головы. Уставший. Говорящий о «знакомой боли». Человек, а не титан. Она ловила себя на том, что ищет в нем признаки той самой боли, о которой он намекнул. Но виделa только безупречного босса: холодного, эффективного, недоступного.

Их личные контакты свелись к минимуму. Он слал ей правки по почте, она отвечала кратко. Иногда их взгляды встречались в коридоре – тяжелые, наэлектризованные, полные невысказанного. Он как будто ждал. А она не знала, чего ждала сама.

Война с невидимым врагом шла своим чередом. Юристы «Звезды», ведомые личной яростью Воропаева, вышли на след. Слив организовал бывший сотрудник отдела кадров, уволенный Никитой год назад за взятки. Мужчина, которого подкупили конкуренты с другого канала. Его уже ждал иск о клевете, нарушении приватности и нанесении морального вреда таких масштабов, что вся индустрия содрогнулась. Воропаев сдержал слово: он не просто наказал – он уничтожил. И это, как ни странно, принесло Марте не радость, а тяжелое, тревожное спокойствие. Один враг повержен. Но что дальше?

Финал этой внутренней борьбе наступил в пятницу, после особенно жаркого эфира, где они дискутировали о социальных лифтах. Марта, заведенная темой, сказала что-то особенно резкое о «выскочках, которые, добившись власти, первыми начинают ломать лестницу для других». Она видела, как он замолчал и посмотрел на нее не как на ведущую, а как на что-то личное. Опасно личное.

Вечером, сидя в своей квартире с чашкой холодного чая, она понимала, что больше не может. Не может жить в этом подвешенном состоянии между ненавистью и навязчивым любопытством, между благодарностью и желанием ткнуть его носом в его же прошлые слова. Она должна выяснить, кто он. Настоящий. И если он не покажет себя сам, она пойдет и вытащит это из него. Как он когда-то вытащил ее на свет софитов.

Она нашла его домашний адрес. Тот самый, легендарный, на вершине башни, о котором ходили легенды. Он никому не давал туда пропуск. Она позвонила ему со своего номера. Он взял трубку на втором гудке.

– Алло.

– Это Марта.

Пауза. На том конце провода стало тихо, будто он затаил дыхание.

– Я приду, – сказала она, не спрашивая разрешения. – Сейчас. Нам нужно поговорить.

Еще одна пауза. Потом сухое:

– Жду.

И он положил трубку.

Его пентхаус занимал весь верхний этаж. Лифт открывался прямо в прихожую с панорамными окнами от пола до потолка. Вид был ошеломляющим, сюрреалистичным: весь ночной город лежал внизу, как россыпь драгоценностей. Но сам интерьер поразил Марту не роскошью, а… пустотой. Холодный минимализм. Белые стены, полированный бетонный пол, несколько дизайнерских предметов мебели, которые выглядели как экспонаты в музее современного искусства. Ни книг, ни безделушек, ни следов жизни. Это было похоже на шикарный бункер, клетку для зверя, который боится оставить хоть какой-то след своего присутствия.

Он стоял у окна, в темных брюках и простой черной футболке, со стаканом виски в руке. Он не обернулся, когда она вошла.

– Закрой дверь. Она захлопнется сама.

Марта сделала несколько шагов по холодному полу. Ее каблуки отдавались гулким эхом в этой пустоте.

– Уютно, – сказала она, и в ее голосе прозвучала непроизвольная насмешка.

Он наконец повернулся. Его лицо было усталым, без телевизионного лоска. Волосы слегка растрепаны. Он выглядел моложе и в тысячу раз опаснее.

– Не для гостей. Что ты хочешь, Марта? Дополнительных извинений? Их не будет. Я сказал всё, что считал нужным.

– Я хочу правду, – отрезала она, останавливаясь в нескольких метрах от него. – Настоящую. Не ту, что для эфира. Не ту, что для пиара. Кто ты? Почему ты… почему ты тогда так поступил? Зачем тебе всё это?

Он прищурился, сделал глоток виски.

– «Всё это»? Конкретней.

– Всё! – ее голос сорвался, и она не смогла сдержать накопившееся. – Этот кабинет-бункер! Эта маска идеального хищника! Эта… эта готовность уничтожить того, кто тронул меня, после того как ты сам тронул первым! Ты противоречишь сам себе на каждом шагу! Ты защищаешь меня, но смотришь так, будто хочешь сожрать! Я не понимаю тебя, Воропаев! И я устала не понимать!

Он слушал ее, не двигаясь. Потом медленно поставил бокал на бетонный подоконник у окна.

– Хочешь правду? – его голос был низким, безжизненным. – Правда в том, что ты права. Я – выскочка. Парень с рабочей окраины Нижнего Тагила. Мой отец пил, мать работала на трех работах. Мы жили в хрущевке, где слышно было, как соседи ругаются. Я был тем самым «неформатом» – тощим, злым, с вечным комплексом нищего и вечным голодом. Голодом по еде, по деньгам, по значению.

Он сделал шаг к ней, но не как угрозу, а будто делясь тяжелой ношей.

– Я пробивался наверх зубами. Грыз гранит науки, потому что это был единственный шанс. Улыбался тем, кого презирал. Лизал ботинки тем, кого хотел растоптать. И когда я наконец добрался до вершины, я построил эту… – он махнул рукой вокруг, – эту крепость. Из стекла, бетона и денег. Чтобы больше никогда не пахнуть дешевой колбасой и отчаянием. Чтобы никто никогда не увидел во мне того голодного пацана с окраины. Я заковал себя в этот костюм, в эти манеры, в эту ледяную рациональность. И стал тем, кого все ненавидят и боятся. Стал системой.

Он подошел еще ближе. Теперь она чувствовала тепло его тела, запах виски и кожи.

– А потом пришла ты. С твоим вызовом в глазах. С твоим «неформатным» телом, которое ты носишь, как доспехи. С твоей болью, которую ты не скрываешь, а превратила в оружие. Ты – моё отражение, Марта. Только ты не спрятала свою боль в бетонную коробку. Ты выставила ее напоказ и заставила всех принять ее. Ты не стала системой. Ты стала угрозой для системы. И ты… ты ужасаешь меня.

– Почему? – прошептала она, уже не в силах скрыть дрожь в голосе.

– Потому что я смотрю на тебя и вижу тот путь, который не выбрал. Путь честности. Путь, на котором не нужно ломать себя, чтобы соответствовать. На котором твои шрамы – это доказательство силы, а не стыда. И я завидую. Дико, по-черному завидую. И ненавижу тебя за эту твою… целостность. И не могу позволить никому эту целостность сломать. Потому что если сломят тебя – это будет означать, что мой путь, путь ломания себя, был единственно верным. А я не хочу в это верить. Я не могу.

Он замолчал, тяжело дыша. В его глазах, впервые за все время их знакомства, не было ни льда, ни расчета, ни даже гнева. Была голая, неприкрытая рана. Рана того самого мальчика с окраины, который так и не смог вылезти из своей хрущевки, а просто построил над ней небоскреб.

Марта стояла, парализованная откровенностью. Все кусочки пазла наконец встали на свои места. Его жестокость. Его защита. Его тяга к ней и отторжение. Он видел в ней и угрозу, и спасение. И своего самого страшного судью.

Она не думала. Действовала на инстинкте. Подняла руку и коснулась его щеки. Кожи, которая казалась такой холодной и неприступной, но была просто кожей. Он вздрогнул от прикосновения, как от удара током, но не отпрянул.

– Ты не должен был ломать себя, – тихо сказала она. – И ты не должен был пытаться сломать меня.

– Я знаю, – хрипло ответил он. Его рука накрыла ее руку на своей щеке, прижимая ее сильнее, будто боясь, что она отнимет это единственное прикосновение за долгие годы одиночества. – Но я не знал другого способа выжить. А когда увидел тебя… я просто не знал, как еще на тебя реагировать. Кроме как атаковать. Защищаться.