Беатрис ставит чашку на блюдце. Ой-ой… начинается.

Она переводит взгляд на дочь. Вика режет ветчину, и видели бы вы, как ровно — кусочек к кусочку, хоть линейкой проверяй!

— Виктория, ты не знаешь, где Люциан?

— Мама, он взрослый. Я не обязана знать где он постоянно пропадает, — ровно отвечает она, продолжая резать уже разрезанное.

— Он твой жених, Виктория.

— Ага… навязанный.

Больше никто за столом не говорит ни слова. Атмосфера мигом густеет, а всей семье становится как-то не до аппетитного завтрака.

Я понимаю, что все прекрасно знали состояние Вики, её нежелание связываться жизнь с Дрейками. Да ну это любому заметно! И судя по тому, что Беатрис… ну, будем честны, позволяет такое отношение дочери к жениху, не шибко беспокоится его состоянием и не спешит бежать со всех ног спасать брак…

Возможно, она поняла свою ошибку, и если Люциан умрёт — будет не так уж и сожалеть?

Она далеко не ужасная мать. Строгая, своевольная, это да. Но чего она ожидала от своей старшей дочери? Покорности и скромности? Пф! Возможно Викин брак вообще был заключен при живом отце, и сейчас это просто уже вопрос чести Эшкрофтов и института чести благородных семей!

И может… я действительно спас одну девушку от ужасной судьбы, а её семью от наблюдения за этой самой судьбой.

Да, определённо спас.

«Я молодец», — улыбнулся я.

— Леонард, что весёлого в пропаже жениха Виктории? — моментально замечает женщина.

— Да дурак он, мам, — моментально, в ту же секунду отвечает Вика, — Пусть улыбается как хочет.

— А ты почему так быстро на защиту встала?

— Мпф… — фыркнула она, возвращаясь к нарезанию воздуха.

Беатрис прищурилась, но продолжать не стала.

«Дрейк-старший играет убитого горем отца…», — жую я, глядя в тарелку, — «Отсчёт пошёл. Скоро придут спрашивать, кто видел Люциана последним, а последней его видела Вика. В их тайное логово надо попасть раньше».

Тут Шарлотта, которая весь завтрак на редкость старательно молчала, допивает какао с хлюпаньем, слышным, наверное, в соседнем квартале, ставит кружку и объявляет на всю столовую:

— Носочку сегодня два раза!

— Два раза что? — поворачивается к ней Беатрис.

— Ничего, — отвечает Шарлотта и с каменным лицом утыкается в пустую кружку.

Должность главной по пузикам вступила в силу с утра, и график уже составлен: Носочка чухать два раза, а согласия у него никто не спрашивал. Договор у нас был про молчание, так что «ничего» ей засчитаем, а вот «два раза» висит на самой грани! За кошачьим столиком Эдмунд замирает с куском сосиски в зубах, и только хвост у него ходит по полу туда-сюда, медленно и обещающе.

«Прости, Эдмунд, ещё раз», — думаю я, — «Но с другой стороны… ха-ха, прочувствуй, какого это!».

И тут кухонная дверь хлопает! Бах! Сюда едва не влетает горничная!

— Госпожа Беатрис, в дом пришли! Там у порога…

— Не я хозяйка, — перебивает женщина, элегантно беря кружку с чаем, — На вход разрешение спрашивать так же не у меня.

Я вскидываю брови и смотрю на Беатрис. Ого… надо же. Приятно.

И, наверное, это говорит о том, что слова Люциана «дом Эшкрофтов — и мой дом» характеризует как сволочь именно Люциана, а не Беатрис, и распространялся на ИХ дом, а не мой.

Просто Люциан — кусок говна, вот и всё.

— Слушаю? — поднимаю голову со своего главенствующего у стола места.

— Том просит войти.

— Пусть входит.

Служанка кивает, уходит, и через минуту сюда едва не с двух ног влетает знакомых портовой паренёк. Мокрый, без кепки, и дышит так, будто бежал от самых доков!

— Господин Леонард, — выдыхает он, вцепившись в косяк, — Барьер у Лизы… сломался. Сломался, чёрт его дери! Хотя нихрена-то он и не…

— Дыши, — говорю я, — И по порядку. И не матерись, здесь карапузы!

Беатрис оценивает мой комментарий, кивает, и с чистой душой возвращается к чаю.

— Да, простите. Барьер ночью упал… весь, разом! Я проснулся, а на стенах света нет, и тихо так… — Том мотает головой, — А потом снизу как заорут! Тварь в подъезд залезла, господин Леонард. Я не разглядел, длинная какая-то… Грузчика со второго этажа подрала. Руку до кости! Там кость видно было!

— Дальше.

— Мы с Лизой в комнате заперлись, я дверь кочергой подпёр и держал. До рассвета держал! — он сглатывает, — А на рассвете оно затихло. Забилось куда-то в дом, в стены, что ли… Жильцы все во двор повыскакивали, внутрь теперь никто ни ногой. Жандармов позвали, они пришли, постояли и говорят: не по нашей части, это дело Инквизиции.

Он переводит дыхание, и голос у него садится.

— А с утра люди Хока пришли. И сам Хок. Встал посреди двора и людям втолковывает, что барьер ваш сгнил. Что нелицензированный. Что бесплатное оно вот такое! И договоры раздаёт, пачками!

— А ты?

— А я морды им не бил, — Том притих, — Хотя хотел. Сразу к вам побежал! Сдержался…

Я нахмурился.

Барьер развалился? Да ну бред. Я, конечно, тогда ещё учился пользоваться руками, но извините меня — я и больше двух часов потратил специально, чтобы это компенсировать! А ангельская барьерная вязь потому и ценится так сильно, что после активации, — ДАЖЕ без учёта фактора Ландау, — вкипает в материал как влитая.

Ни о какой речи о «развалился, потому что без лицензии» и речи идти не может! Бред! Клевета на кота!

Да конечно барьер просто снесли.

— Так поехали! — рвётся к двери Том.

— Поедем. Сначала в Церковь.

— Там же люди!

— Люди во дворе, средь бела дня, друг у друга на глазах. А тварь сидит в стене и оттуда сама не вылезет, ей и там хорошо. Теперь вопрос: я сейчас кто? Барьерщик без лицензии, на которого при жандармах показывает пальцем Хок.

— Чёрт… точно… — процедил он, — Эта жирная тварь специально всё так устроила! И надеется, что вы приедете!

— В точку, — щёлкаю пальцами, но не получается, потому что лапками щёлкать не научился, — Приеду с пустыми руками — стану виноватым, и разговор окончен. Приеду с бумагой от Церкви — стану тем, кто выясняет, кто виноват. А мне, если что, там и лицензию барьерную дадут! Так что беги обратно и держи двор. Внутрь никого не пускай, особенно Хока. Через час я там.

Том смотрит на меня секунду, кивает и бросается к кухонной двери. В проёме он оборачивается.

— Там ещё ваша птица белая на водостоке сидит, — бросает он из дверей, — Орёт на всех! — и пропадает за дверью.

И мы снова остались дружной семьёй в столовой. Естественно, ни о каком завтраке речи не шло, так что теперь все просто на меня пялились.

А я что?

— Дамы, — встаю и киваю, — Извините, служба зовёт.

Вика хмуро на меня посмотрела. Она понимает, что я иду заниматься совершенно не местью Дрейкам, но так же и понимает… что моя работа — часть мести Дрейкам. И с одной стороны я занимаюсь не тем, а с другой — всё равно на шаг ближе.

Так что она лишь насупилась, едва не засопела, но успела опустить голову прежде, чем Беатрис снова на неё повернулась.

— Удачи! — помахали мне Клара и Шарлотта.

— Хорошего первого рабочего дня, Леонард, — кивает Беатрис с куда большим дружелюбием, чем я ожидал.

— Не помри… — буркнула Вика.

Я улыбаюсь, киваю и выхожу.

Так как дом у нас теперь нежданно богатый, то и подвозил меня семейный лакей, так что до Церкви я доезжаю за двадцать минут. Внутри та же суета, что и вчера, только теперь я хотя бы знаю, куда в ней идти: в конец коридора, к каптенармусу.

За конторкой сидит тот же сухой старик, обложенный тюками ряс по самый потолок. Каптенармус, не поднимая головы, молча выкладывает на стойку свёрток и двумя пальцами придвигает ко мне.

— Видите, Послушник, — сообщает он бумагам, — Завтра наступило.

«У него, похоже, это единственная шутка», — думаю я, забирая свёрток.

Свёрток пахнет нафталином так, что слезятся глаза! Кошачий нос такого не прощает, но форму я всё равно прижимаю к груди и несу как драгоценность — я ради неё два кошмара и один день суеты пережил! А вы знаете, как коты относятся к суете? Паршиво!