Искренне, тепло, с блеском в глазах, словно старший брат радуется за младшего! Руку он не протянул, но, полагаю, он и не северянин — больно уж мелковат и противен.

— Мхм… благодарю… — всё, что смог сказать я в ответ, борясь с ознобом.

Виктория смотрела на нас. Её взгляд метался с меня на жениха, а руки то сжимали, то разжимали скрипящий букет. Её грудь быстро вздымалась, а зрачки были расширены, что говорило о бушующем страхе.

Люциан сел на диван рядом со мной не дожидаясь приглашения и заговорил с Викой о свадьбе. О рассадке гостей, о цветах для церкви, о музыкантах, о какой-то двоюродной тётке, которая ни за что не простит, если её посадят дальше третьего стола. Вика отвечала коротко: «Да», «Нет», «Хорошо», и совершенно не испытывала интереса к диалогу, постоянно смотря, как всё больше стекленеет мой взгляд на фоне усталости и озноба.

Левая рука Люциана всё время лениво вертела на мизинце тонкое серебряное кольцо с крохотным чёрным камнем.

И вот посреди щебета про скатерти он вздохнул, слегка нахмурился и сказал, чуть огорчённо, как говорят о досадной мелочи вроде сломанного колеса:

— Кстати, наш венчальный священник, брат Мартин… сегодня не пришёл на встречу. Представляете? Двадцать лет ни разу не опаздывал! Никто не знает, что с ним. Другого искать, что ли… свадьба-то скоро.

И посмотрел на меня.

Люциан… пришёл не к невесте. Он пришёл посмотреть, вернулся ли я живым. Я вернулся. И теперь он это знает.

*БАМ-М*, — раздаётся гул.

Я вижу, как по пространству ползут хаотичные алые отростки. Словно трещины на картине мира, словно черви под твоими глазами, они каждый раз меняли положение стоило лишь повести взглядом или моргнуть! Воздух заполнился неизведанным, неопределённым, и ты буквально ощущал эту вязь, в которой не знаешь и малейшего намёка на будущее.

Моё сердце заколотилось. Я перевёл взгляд на Вику, но та сидела совершенно невозмутимо, словно ничего не поменялось! Она этого явно не видит, и судя по взгляду Люциана — не должен видеть и я.

И благодаря этому, а так же смутному пониманию природы этого явления, я, кажется, знаю что сейчас происходит. Дитрих делал ровно то же, только противоположной силой.

Люциан — посвящённый Хаоса. И он раскинул свою силу на весь дом. И полагаю… точно так же, как он это сделал в доме Беатрис во время нападения. Ведь Порядку Дитриха тогда мешал именно Хаос.

До чего же противная тварь.

«Так, осторожно. Прикинусь дурачком. Тем более уже получается строить из себя недотрогу», — хмурюсь.

— Да, его убили, — дружелюбно улыбаюсь я.

Виктория дрогнула. Я же… застыл.

Что?..

Что? ЧТО⁈ ПОЧЕМУ Я ЭТО СКАЗАЛ⁈ Я же хотел сказать совершенно иное!

— Да? С чего вы взяли? — вскидывает брови Люциан.

Молчать! Надо молчать!

— Еретиком оказался. А я рядом тогда был вот и узнал, — киваю.

— М-м-м… понятно…

Плохо. Плохо-плохо-плохо дело! Я никогда не взаимодействовал с Хаосом, я совершенно без понятия, как работает эффект наполнения им пространства! Люциан вообще что контролирует? Мои действия? Исходы событий? Мешает думать самостоятельно⁈

Не понимаю! Чёрт!

Ладно, есть идея. Я умный, вашу мать, кот!

«Надо сидеть ровно», — подумал я, и встал.

Понятно. Похоже, его сила в том, что результат всегда не соответствует ожиданиям, и любое намерение если не обращается в случайное, то явно зеркалится.

«Надо стоять», — подумал я, желая сесть.

И я остался стоять. Я не сел. Да какого хрена⁈

Убей.

Убей…

УБЕЕЕЕЙ ЭТУ ТВАААРЬ!

Всё тело дрогнуло. Едва не свело! Голова наполнилась туманом и навязчивыми мыслями. Такой силы, такой настойчивости, что вязкое чувство неопределённости от Хаоса начало отступать! Предел оказался сильнее Люциана, вытесняя его влияние!

Но… заменяя своим.

— Л-Лео… нард⁈ — застыла Виктория.

— Леонард, что с тобой?.., — хмурится Люциан.

— Я… у-устал. Отойду в уборную, если вы не против, — сказал я, снова дрогнул и быстро развернулся, на ватных ногах уходя в сторону туалета.

Не слушая ни ответов, ни реакции, я вышел из зала и… почти сразу же коридор поехал вбок. Точнее, нет, не он. Это я поехал, а коридор остался стоять — левая стена вдруг оказалась ближе, чем была, отчего я приложился к ней плечом, отлип и пошёл дальше.

Ноги ватные. Колени сгибались не когда я им велел, а чуть позже, как у подвешенной куклы. Шаг. Ещё шаг. Дверь уборной где-то там, в конце, то приближается, то нет.

Красные трещины за спиной бледнели. Я не оборачивался, но краем глаза видел — чем дальше от гостиной, тем реже и тоньше они ветвились, пока не остались мушками на самом краю зрения, как после яркого света. А следом ушло вязкое «куда ни дёрнись, выйдет наоборот». Я проверил, подумал «поднять левую руку», и левая рука поднялась. Слава богам! Только радоваться было нечему, потому что на смену Хаосу пришёл гул.

Такой, как под водой. Низкий, тугой, в такт шагам. И в нём одно слово, по слогам.

Убей.

Убей.

Убей.

УБЕЙ

Уборная казалась крошечной и холодной. Кафель под ногами, фарфоровая раковина с кувшином, над ней мутное зеркало в пятнах по краям, на стене газовый рожок с ровным жёлтым огоньком.

Я ввалился внутрь, упёрся в раковину обеими руками и плеснул в лицо водой из кувшина. Раз, другой, третий. Вода ледяная! Только мне от неё не холоднее — хуже уже некуда.

Ну а затем я понял, что это всё были цветочки.

Зеркало. Иней потянулся от краёв, будто кто-то по ту сторону дышал на стекло. Я стёр рукавом кружок посередине и увидел свои глаза. Не красные, как после Хаолита, а серебряные, с мутью внутри.

Огонёк в рожке посинел и сжался до капли, тени на кафеле выросли и стали глубже, чем должны быть при такой лампе.

Пальцы. Я не заметил когда, но они уже сжимали край раковины так, что побелели костяшки. Фарфор… хрустнул. Сила разрасталась в моих мышцах, связки становились крепче, и всё это на фоне раздираемого озноба. Разжимал я их по одному, отгибая правую левой, потому что сами они не слушались.

И тихо-тихо, откуда-то из-за стены, из-под пола и, кажется, прямо из зубов, запел хор. Тот самый, из серебряного коридора. Одна низкая нота, без конца.

«СОЖРИ ЕГО».

— Не могу, — выдохнул я шёпотом в раковину.

«А ПОЧЕМУ».

— Потому что меня закуют. И не будет у тебя больше носителя.

«ПОЧЕМУ».

— Потому что это незаконно! Жрать людей — незаконно!

«ПОЧЕМУ».

— Потому что есть закон! Его люди придумали, чтобы жить вместе и не жрать друг друга! Потому что если все начнут жрать всех, то…

«ПОЧЕМУ».

— Да потому что я так сказал!

Пауза. Будто бы он наконец уяснил хоть немного человеческих…

«А ПОЧЕМУ».

Тихо и без сил я стукнулся лбом о зеркало. Бесполезно. Со мной трёхлетка в голове. У которой сила и возможность принести апокалипсис на всю землю, да.

Голос стал низким и медленным, тяжёлым, как камень, который катят по полу.

«ТЫ ОБЕЩАЛ».

«ПЕРВОГО ВРАГА».

«ВОТ ОН. В СОСЕДНЕЙ КОМНАТЕ».

— Я обещал того, кто не приведёт к мгновенным проблемам! — прошептал я зеркалу, — Не в доме. Не при ней. Не… сейчас.

Холод моментально ударил в ответ. Так, что ноги подогнулись сами, и я сполз по раковине на кафель, спиной по холодному фарфору.

Зубы стучали. Руки обхватили колени.

«ДА ТЫ ПРОСТО ТРУС»

«С ТАКОЙ СИЛОЙ… С ТАКИМ ПРОШЛЫМ…»

«БОЯТЬСЯ ОБЫЧНОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ОТРОДЬЕ…»

Гул в голове стоял такой, что голоса из коридора я сперва принял за его продолжение. Обрывки словно сквозь вату: чей-то мягкий баритон, женское «Люц…», снова баритон. Потом шум чуть осел, и кошачьи-человечьи уши, которым стена не помеха, выцепили всё целиком.

Ко мне активно смещалось два голоса.

— Виктория, — Люциан говорил как с капризным ребёнком, — Неужели ты пойдёшь за ним в уборную? Это неприлично. Позови слуг, пусть они…