Пью. Целиком, не отрываясь, запрокинув голову, как котёнок, дорвавшийся до блюдца. Молоко холодное, а по телу от него всё равно идёт тепло, медленно, от живота к пальцам, выталкивая лёд из-под рёбер. У-у-у-ух!

Клянусь, лучшее молоко оказалось именно в Церкви. Неужели его качество важно при определении одержимых?

«Все запасы высосу! Потому что я теперь к ним тоже допущен!», — жадно, глядя прямо в глаза Бенедикту, я высасываю практически всё.

А Бенедикт же…

— Кандидат Леонард Эшкрофт аттестован. Ранг Послушника. Наставник — дознаватель Кроу. Куратор на испытательный год — Амелия. Значок выдадут в канцелярии.

Ответить я не могу, рот занят. Так и стою, задрав голову с фляжкой, с оооочень злобной мордой досасывая фляжку.

Вот так, народ. Демоны, Предел, восемь жизней за плечами, ну а теперь вот — Инквизиция.

Теперь я законный сотрудник Церкви.

Теперь я аттестованный убийца демонов. С грамотой!

— А скажите, — Бенедикт забирает пустую фляжку и задумчиво щёлкает чёткой, — Как вы его убили? Культиста?

— Вывел в сон, где мало контроля, нашёл и на куски порвал. Я злой, я могу, — почти честно отвечаю я.

Дверь в дальнем углу скрипит, и в комнату возвращается Дитрих. Со стороны часовни, неторопливо, вытирая руки платком, причём каждый палец отдельно. Будто не культиста проверял, а рыбу чистил.

Он глядит на меня и коротко кивает.

— Поздравляю, — улыбается мужчина в треуголке, — Надеюсь из-за тебя не уволят, как из-за Амелии пару раз, ха!

Ну спасибо, растрогал.

— Кто это был? — спрашиваю, — Крыса наша.

— Брат Мартин, — отвечает он так буднично, будто про соседа по лестнице рассказывает, — Двадцать лет при соборе. Венчал знать. Половина аристократии Салтмора через его руки к алтарю прошло, — он складывает платок вчетверо и убирает в карман, — Уважаемый человек, между прочим! Чтоб его.

— Живой?

— Тело живое. Дышит. Глотает, если в рот налить, — Дитрих пожимает плечами, — А внутри пусто, как в вымытом кувшине. Такова участь погибших в Кошмаре. Всё, — разводит он руками, — Не вернуть.

— С задним проходом отмена? — хмурится Амелия, зачем-то доставая меч.

— С жопой отмена, — вздыхает Дитрих, — А жаль.

Какая, простите, жопа? Вы что тут, поехавшие все⁈ Почему я один здесь адекватный⁈

Так быть не должно!

Вечер того же дня. Кабинет при соборе.

Освальд к этому времени успел умыться и перекусить — на ужин его, всё же, разбудили. Он сидел за столом прямо, придерживая двумя руками край столешницы.

Бенедикт вошёл без стука. Чётки в его пальцах щёлкали быстрее обычного, пока он шёл к столу, и замолчали, только когда он сел напротив.

Газовый светильник освещал комнату. Тени танцевали по стенам.

— Отчёт, — сказал Бенедикт

Освальд молча подвинул ему лист.

Инквизитор по делам глубинной ереси читал вполголоса, наполовину для себя, водя пальцем по строчкам:

— Вторжение культиста, подтверждено. Сопротивление кандидата… устойчивость к ментальному давлению — невероятно высокая. Аномалий в памяти кандидата не выявлено, — он замолчал и поднял глаза, — Не выявлено?

— У мальчика хорошая фантазия, — ответил Освальд осипшим голосом, — Пугался, как все. Мечей. Темноты. Ничего такого, чего нет у других.

Бенедикт смотрел на него ещё секунду, покручивая чётку.

— А культиста он как убил?

— Вытащил в место с малым контролем… да растерзал, — улыбнулся Освальд.

— «Растерзал»?

— Это же сон, преимущественно его. Всякое туда воплотить можно.

Бенедикт хмыкнул, сложил лист вдвое и сунул за пазуху. Ещё около десяти минут они с коллегой обсуждали произошедшее, фиксировали в уже отдельном отчёте для Бенедикта, а затем попрощавшись, разошлись.

Освальд ещё какое-то время сидел неподвижно и слушал, как шаги затихают в коридоре, потом на лестнице, потом растворяются полностью.

Он выдвинул нижний ящик стола. Ящик заедал, как всегда, и пришлось дёрнуть его на себя с подъёмом вверх, привычным движением.

Под стопкой пустых бланков лежал ещё один лист.

Отчёт исписанный его же почерком, плотным и мелким, без единого отступа, со стрелками, которые тянулись от строчки к строчке, и набросками на полях. Он разложил его перед собой и долго смотрел долго, снова погружаясь в раздумья.

Потом взял за уголок и поднёс к свече.

Бумага вспыхнула снизу. Огонь пополз вверх по строчкам, съедая слово за словом, набросок за наброском, а Освальд держал лист, пока пламя не дошло до пальцев. Запахло палёным. Он разжал руку, только когда зашипела кожа.

Несгоревший угол упал на пол.

Перед тем, как поднять кусок бумаги и окончательно избавиться от последней физической улики, священник в последний раз посмотрел на единственную уцелевшую строчку. Краткий вывод из всего, за чем он наблюдал.

'Луна и Предел относятся к нему благосклонно. Слишком.

Леонард — не человек'

И вздохнув, священник поджигает кусок бумаги.

Обратно я ехал в кэбе.

Вечер, дождь лупит по крыше, колёса шлёпают по лужам, а город за окном весь мокрый и серый как половая тряпка.

Амелия едет со мной. Куратор, как-никак, чтоб её!

Однако сейчас я не жался и не пытался к ней притереться. Коты, должен сказать, весьма злопамятные существа. Так что поделом этой охотнице.

Я чувствую тепло, которое от неё идёт, при том меня трясёт так, что колени стучат друг о друга. После Кошмара холод стал злее утреннего, он теперь не просто сидит под рёбрами, а лезет в пальцы, в зубы, в загривок.

Но к девушке я уже не придвигаюсь.

Амелия коротко косится на меня и… ничего не говорит. Как обычно. Ну конечно.

СКОЛЬКО Я МОГУ ЖДАТЬ⁈

ТЫ ОТДАЛ ЕГО СВОЕЙ ФЛЕЙТЕ. МНЕ НЕ ДОСТАЛОСЬ!

Своей. Слышали? «Своей» флейте. Он это сказал так, будто и флейта его, и культистка его, и память её тоже его, а я так, квартирант, который без спросу взял хозяйскую посуду и даже не помыл. Ох, обиделся он, бедненький. Взял у него воспоминания жертвы поиграть, называется.

«Тебя не смущает, что мы были… ну… во сне? Выдуманы буквально. Всё что там было — не…»

НАСТОЯЩЕЕ! В КОШМАР ПОПАДАЕТ И ДУША, И РАЗУМ!

ТЫ УБИЛ ЕГО РАЗУМ, ХОТЯ МОГ СКОРМИТЬ МНЕ И ДУШУ!

«Ой, да ладно, ты реально обиделся⁈», — я закатываю глаза, на что Амелия снова переводит взгляд, замечает и медленно отворачивается, ещё пуще прежнего, — «Ладно, ладно. У меня завтра задание на демонов — дам их сожрать»

ДЕМОНЫ — ГРЯЗЬ. ХАОЛИТ, МЯСО, ПЕНА.

МНЕ НУЖНЫ ЛЮДИ. ИХ ДУШИ!

И на этом слове меня прошибает так, что зубы клацают. Громко, на весь кэб, будто я сижу голым в сугробе. Пальцы сводит, изо рта выходит пар, и я вцепляюсь в край сиденья, чтобы не трясло хотя бы руки.

Амелия поворачивается и смотрит на меня.

— Замёрз, — выдавливаю я сквозь зубы и кутаюсь в воротник, — Дождь.

Она смотрит ещё секунду.

— Могу увеличить тепло тела, — тихо говорит девушка, — Можешь… отогреться.

— Откажусь, спасибо.

— Ясно… — она снова медленно отворачивается к окну.

«Тогда слушай…», — говорю я Пределу, — «Я отдам тебе первого человеческого врага, который по собственной воле встанет у меня на пути. Не случайного прохожего. Не того, кто просто под руку подвернётся. Не невиновного. И не того, кого ты сам ко мне подведёшь. Моего врага, не твоего. Одного. Первого. И только в том случае, если твоя кормёжка меня не подставит. Ты же не хочешь снова искать носителя, после того как мне раскалённый меч в жопу засунут?».

Тишина. Дождь стучит по крыше.

ПЕРВОГО.

И тут же, следом:

НЕ ЗАТЯГИВАЙ.

НАШ ДОГОВОР НЕ ОЗНАЧАЕТ, ЧТО Я БУДУ ЖДАТЬ ВЕЧНО.

Холод отступает. Немного, на пару пальцев, но зубы хотя бы перестают стучать.

Я выдыхаю, качаю головой и смотрю в окно, на мокрый город, на фонари, расплывающиеся в лужах, на прохожих, прячущихся под навесами, и думаю: кто же это будет? Кто первая жертва в топку… да моего огня.