А ниже, почти у самого края, было ещё что-то. Мелкое. Аккуратное. Я слез с парты, подошёл ближе и вгляделся.

«УМРИ» на демоническом.

Я не писал этого. Никто не писал.

— А… даже так… — пробубнил я.

Снова оглядываюсь. Теперь иллюзия не казалась такой интересной, такой хорошо сделанной. Весь контекст начал меняться, и от того пустой класс, вернувшийся во времени, уже начинал давить, словно чёрное небо прямо над пушистой макушкой.

Мерзко. Очень мерзко. Затылок покрылся мурашками, а ладони, хоть я их и вытер о штаны, остались холодными.

— Вху-у-у-у… — протяжно выдыхаю, беря себя в руки, — Это многое меняет.

Ой друзья, что-то не хочется мне уже дожидаться помощи. Ой вряд ли она подоспеет.

Почему иллюзия так резко сменилась? Откуда здесь это пресловутое слово на доске? Откуда это противное ощущение? Почему… всё такое неправильное, хотя иллюзия шла до этого идеальная?

Варианта два: либо сама Церковь хочет меня добить прямо в Кошмаре, либо… в него вторглись.

И вряд ли бы такие эффективные и праведные Инквизиторы стали меня мучать этими дебильными вопросами и этим цирком, будь у них цель меня прикончить. Ну нет конечно, делать им нечего что ли? И почему меня проверяли именно в иллюзии тоже легко понять — я вообще чёрт из табакерки, меня к людям надо только на поводке выпускать, я же полоумный.

Значит… да, вторжение. И вот этот второй иллюзионист уже и хочет моей смерти. И раз надпись на демоническом…

Ну, полагаю, значит те же, что и хотят моей смерти. И я сейчас в их власти.

— Так. Стоп. Дышим, — снова протяжно вдыхаю, — Я такое уже видел.

Древние ритуалы на сны. Старая школа, не эти нынешние выдумки с амулетами и лампадками. И принцип у них один, если не ошибаюсь: тот, кто держит сон, задаёт направление. Рамку. Тему.

А мясо сна берётся из головы спящего. По этой причине доппель и знал, что я Предатель — я этого ожидал, и я это получил.

И вот это, друзья, и есть плохая новость. Всё, что у меня в голове — здесь может вылезти. И если Кошмар всё ещё не набросил на меня своих тварей — значит кто-то пытается здесь всё удержать. Значит… за мной всё ещё смотрят.

Значит мои последствия восьми жизней здесь тоже могут увидеть.

Я медленно повернулся спиной к доске.

Класс никак не изменился. Те же парты, те же перевёрнутые скамьи, те же чернильные кляксы на полу, теперь уже почти высохшие. Ровно то же самое, что я оставил. И от этого «то же самое» стало мерзко ещё сильнее.

Сидеть и ждать больше нельзя.

— Так, ладно, — пробормотал я сам себе, — Выход. Ищем выход. Дверь, окно, дыра в стене, любую щель…

Боль от себя я не чувствую, чтобы не просыпаться — её глушат. Но от тварей Кошмара прекрасно всё ощущается — это чтобы меня убить. Значит опасность реальна, умирать нельзя.

Я быстро зашагал к двери в конце зала. Ну, той самой, перед которой стояли «кандидаты» и где теперь ней никого. Ручка блестит, холодная на ощупь. Дёргаю.

Заперто.

— Ну естественно.

Пробую ещё раз, со всей силы, плечом! Бах! Не поддаётся. Ладно, пошли окно.

И стоило мне сделать шаг… как я останавливаюсь.

Кап.

Справа. Не близко, не далеко. Из глубины зала, где у стены тянулся длинный ряд вешалок.

Кап.

Мерно, как с мокрых пальто в проходе. Знаете этот звук? Когда все пришли с дождя, накидали одёжки на крючки, и с рукавов, с полов, с подолов, вода по капле вытекает на пол. Кап. Кап. Спокойный, домашний, ничего не значащий звук.

Только вот…

Я повернул голову.

Вешалки пустые. Все до единой. Ни пальто, ни плащей, ни шляпы на крючке. Голое дерево и железные крючки, аккуратно выстроенные в ряд.

Кап.

А под ними, на полу, блестела тёмная лужа.

Кап.

Я медленно, очень медленно отступил на шаг. Лужа всё увеичивалась, хотя ничего в неё не капало, и где-то внутри неё слышался скрип. Будто кто-то ходит, кто-то шагает по деревянному полу! Прямо сейчас, прямо в этом классе!

Я не один. Просто мы ещё не можем контактировать.

*Шрх-шрх-шрх. Щёлк*, — раздаётся звук мела по доске, а затем замок в двери щёлкает!

Резко поворачиваюсь, и вижу как на доске написано: «Это Освальд. Ты в Кошмаре. Его перехватили. Я помогу. Дверь. Срочно беги из кабинета!!!».

Верим? Не верим? Но шаги отчётливо приближаются ко мне, и видят боги, что-то мне сильно захотелось бежать!

Я быстрым шагом вышел в коридор, и он оказался длиннее, чем был! Двери по левой стене тянулись вдаль, хотя раньше их было штук шесть, не больше. Бесконечный коридор. Ну конееечно.

Закрываю за собой двери и быстрым же шагом иду вперёд, пытаясь выцепить хоть что-то не зацикленное. Очевидно, выхода из этого коридора было не видать, но оно и понятно — цель-то, собственно, навсегда меня здесь оставить.

Пока иду — считаю шаги вслух, чтобы хоть чем-то занять голову. Поняв, что это может продолжаться вечно, решаюсь толкнуть одну из дверей и вваливаюсь… в тот же класс. Та же доска, те же перевёрнутые скамьи, та же лужа под вешалками.

Больше. Эта лужа намного больше.

Выхожу снова. Сорок два шага. Дверь, и опять он, родненький — кабинет с шагающим кем-то! Третий раз выходит шестьдесят шагов, четвёртый — двенадцать. Все двери ведут сюда!

Ладно, метки. Быстро хватаю мел и, поджав попу, выбегаю в коридор, слыша, как что-то быстро шагает за мной! Благо в коридоре он прекращает преследование.

Прохожу ещё один цикл и ставлю крестики на углах кабинета. Потом снова прошёл круг, вернулся… а крестики стоят уже не на углах, а посреди стен! И их больше! Было четыре, стало двадцать, причём нарисованных моей рукой, с моим нажимом и моим кривым хвостиком у перекладины.

«Значит карту здесь чертить смысла нет. Бесконечный Кошмар», — ещё больше осознаю я патовость положения.

Окно. Я выставляю руку, произношу вербалы и толкаю стекло кинетикой! Бах! Разлетается в щепки! Ха-ха, есть! Молю, пускай бы это был…

Стоило с него спрыгнуть, как я просто приземлился с потолка. Снова в класс.

— Сын собаки! — ругнулся я.

А шаги тем временем всё быстрее и настойчивее. Это НЕЧТО меня прекрасно чует, и я уверен, стоит луже увеличиться ещё больше, как НЕЧТО прятаться уже не будет.

О нет, нам придётся увидеться. И я очень этого не хочу.

И вот тут я начинаю замечать, что на стенах что-то появилось.

Стрелки. Аккуратные, церковным почерком, по линейке, с подписью «выход». Ловушка или Освальд старается? Но выбора нет, надо делать хоть что-то, а потому я решаю пойти.

Сначала всё было хорошо и, вроде бы, ощущение опасности пропадало. Будто действительно шёл к выходу, шёл на свет! Но увы. В какой-то момент я натыкаюсь на другие стрелки, уже чужие. Размашистые, как ножом, зачёркивающие стрелку Освальда и разворачивающие в обратную сторону.

Я застыл, разглядывая эти две линии рядом. Одну — ровную, заботливую. Другую — злую, смертоносную.

Здесь двое сценаристов. И второй хочет меня не выпустить, а убить.

Мда уж…

В то же время. Реальность. Церковное здание.

Коридор был длинным, тёмным, с низкими сводами. Амелия шла первой, положив ладонь на рукоять меча. Дитрих — в двух шагах позади, чуть согнувшись и втягивая воздух носом, как гончая по свежему следу.

Хаолит тянулся по полу и стенам тонкой ниткой, невидимой для остальных. Дитрих ловил его языком, кожей, костями. Они прошли мимо трёх поворотов, двух лестниц, одной запертой двери, и нить всё так же уходила вперёд.

На четвёртом перекрёстке он остановился.

Амелия, не оборачиваясь, тоже замерла.

— Что? — спросила она тихо.

Дитрих стоял, склонив голову набок. След уходил не к выходу. Он сворачивал вбок, в узкий служебный коридор, туда, где хранили ключи, свечи и ведомости на паёк.

— Кажется… крыса, — глухо произнёс он.

Попытки вернуть Леонарда продолжаются.

Решив посмотреть, не изменилось ли чего после направления по стрелкам, я снова заглянул в класс.