Он судорожно выдохнул. Его огромные руки неуверенно, дрожа, легли на мою талию, потом ниже — на полные бёдра, притягивая меня к себе так, будто боялся, что я исчезну. Кровь с его пальцев осталась тёплыми следами на моей коже.

— Ты не ранена? — его голос сорвался, прозвучав глухо и хрипло. Он жадно осматривал моё лицо, шею, руки, грудь, словно выискивал любую отметину, которую оставил чужой. — Он тебе ничего не сделал? Не трогал?

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, но теперь это были слёзы облегчения. — Вы успели. Ты успел.

Услышав это простое «ты», Аслан закрыл глаза, словно от боли. Он уткнулся лицом в мои волосы, зарываясь в них носом, жадно вдыхая мой запах сквозь свою кровь и адреналин, и прижал меня к себе так крепко, что я почувствовала каждый твёрдый контур его тела.

— Никто больше тебя не тронет, Аня, — его горячий шёпот обжигал мою макушку. — Никто. Я сожгу этот город дотла, если кто-то посмеет на тебя даже посмотреть. Ты моя. Слышишь? Только моя. Моя пышка. Моя добыча. Моя.

Я обхватила его за пояс, прижимаясь всем своим мягким, дрожащим телом к его огромному, пульсирующему, пропитанному кровью и смертью. Уткнулась носом в его грудь и тихо выдохнула ему в кожу:

— Я знаю.

И в эту секунду что-то окончательно сломалось внутри меня. Не от страха. От признания. Я больше не была просто пленницей. Я была его. До последней капли крови, до последнего стона, до самого конца.

После той страшной ночи, когда Аслан буквально залил кровью гостиную, защищая меня, моя жизнь изменилась навсегда. Золотая клетка перестала быть тюрьмой, превратившись в неприступную крепость, где я была единственной, кого этот безжалостный хищник подпускал к себе.

Оставшиеся недели пролетели в раскалённом мареве его абсолютной власти и моей полной капитуляции. Днём он решал проблемы своей теневой империи, заставляя город содрогаться от одного своего имени. А ночью возвращался ко мне. Грязный, голодный, пахнущий металлом, дымом и яростью. И в этих стенах, в этой спальне, он доказывал мне свою одержимость.

Каждым взглядом. Каждым низким, гортанным рыком. Каждым грубым, но таким нестерпимо жадным прикосновением к моему неидеальному, мягкому телу — к полным бёдрам, к животу, к тяжёлой груди, от которых он буквально терял рассудок. Он брал меня долго, глубоко, почти жестоко, оставляя синяки на внутренней стороне бёдер и следы зубов на шее. А потом прижимал к себе и дышал моими волосами, словно я была единственным, что ещё удерживало его от полного звериного безумия.

Я принадлежала ему. До последней капли, до последнего вздоха, как и осознала в ту ночь на его окровавленной груди.

Но календарь был неумолим.

Сегодня наступил тридцатый день.

Я стояла посреди роскошной спальни, которая стала моим раем и моей клеткой одновременно, и смотрела на маленькую спортивную сумку, лежащую на застеленной чёрным шёлком кровати. В груди зияла огромная, кровоточащая дыра. Дышать было больно. Кожа всё ещё помнила его руки. Между ног до сих пор тянуло сладкой, преданной пустотой — тело не понимало, что срок вышел.

«Один месяц абсолютного послушания, Аня. И твой долг закрыт».

Эти слова, сказанные им в нашу первую встречу в прокуренном кабинете клуба, сейчас стучали в висках погребальным набатом.

Аслан был человеком слова. Жестким, принципиальным кавказцем, для которого договор и честь значили всё. Месяц прошёл. Мой отчим свободен, долг аннулирован. А я… кто я теперь для него? Игрушка, которая успела наскучить? Мягкая пышка, с которой он наигрался и теперь выбросит обратно в тот серый, убогий мир, из которого забрал?

Я подошла к зеркалу.

Оттуда на меня смотрела другая девушка. В её глазах больше не было затравленного страха — только тёмная, тяжёлая тень того, что он с ней сделал за эти тридцать дней. На шее алели едва заметные следы его собственнических поцелуев и укусов. Я медленно провела по ним пальцами, чувствуя, как кожа всё ещё помнит давление его зубов.

Потом опустила дрожащие руки ниже — на свои полные бёдра. Сжала их так же, как сжимал он. Грубо. Жадно. Будто пытаясь удержать.

Я закрыла глаза и вспомнила. Как каждую ночь его большие, жёсткие ладони впивались в эту мягкую плоть, раздвигали её, оставляли тёмные следы. Как он рычал мне в ухо, когда вбивался особенно глубоко, и шептал: «Мои. Эти бёдра — только мои». Как после оргазма его пальцы всё равно не отпускали, продолжая мять, гладить, владеть.

Теперь эти же бёдра дрожали под моими собственными руками. А в зеркале девушка смотрела на меня уже не испуганно. Она смотрела так, будто знала: через час её могут просто отпустить. И это было страшнее любой угрозы.

Слеза сорвалась с ресниц и обожгла щеку. Я должна уйти сама, с гордо поднятой головой, пока он не приказал охране выставить меня за дверь. Я не вынесу его холодного, равнодушного взгляда, если он скажет, что срок аренды моего тела истек.

Я сунула в сумку свое старое, растянутое голубое платье — единственное, что связывало меня с прошлой жизнью, — и застегнула молнию. Звук показался оглушительным.

Взяв сумку, я на ватных ногах вышла в коридор. Особняк дышал утренней тишиной. Охрана, как обычно, стояла на своих постах, но теперь они опускали глаза, когда я проходила мимо, выказывая глубочайшее уважение женщине босса. Если бы они только знали, что я иду к выходу.

Я спустилась на первый этаж и направилась к кабинету Аслана. Дверь из массива дуба была приоткрыта. Я замерла на пороге, не решаясь войти.

Он сидел за огромным столом, просматривая какие-то документы. В черной рубашке, с закатанными рукавами, обнажающими крепкие предплечья. Сосредоточенный, опасный, бесконечно красивый в своей звериной, мужской грации. От одного взгляда на него низ живота стянуло сладким, тяжелым узлом.

Я тихо постучала по косяку. Аслан поднял голову. В его черных глазах мгновенно вспыхнуло то самое собственническое тепло, которое предназначалось только мне. Но секунду спустя его взгляд скользнул ниже, к моим дрожащим рукам. К сумке.

Температура в кабинете рухнула ниже нуля. Воздух мгновенно стал тяжелым, давящим, выбивающим кислород из легких.

— Что это? — его голос прозвучал обманчиво тихо. Но в этой тишине зародился ураган.

— Сегодня… тридцатый день, — мой голос дрогнул, выдавая с головой всю мою боль и отчаяние. Я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. — Месяц закончился. Долг закрыт. Я собрала свои вещи.

Тишина, последовавшая за моими словами, была по-настоящему страшной. Аслан медленно отложил ручку. Он не моргал. Его лицо превратилось в каменную маску, а в глазах начала подниматься такая темная, неконтролируемая ярость, что я рефлекторно сделала шаг назад.

Он поднялся. Огромный. Подавляющий. Пугающий. — Месяц закончился, — повторил он мои слова. Акцент стал таким тяжелым и тягучим, что каждое слово звучало как лязг затвора.

В два широких шага он обогнул стол. Я хотела отступить, но ноги приросли к полу. Аслан подошел вплотную, вырвал сумку из моих ослабевших пальцев и с такой первобытной силой швырнул ее в другой конец кабинета, что она с грохотом врезалась в книжный шкаф и разлетелась, выплевывая на пол мои скудные пожитки.

— Ты думаешь, — прорычал он, нависая надо мной непробиваемой скалой, — что можешь просто так взять и уйти от меня?

Я вздрогнула, вжимаясь спиной в тяжелую дубовую дверь кабинета, которую он захлопнул за моей спиной, отрезая нас от остального мира.

— Вы… ты сам сказал! — слезы обиды и боли брызнули из моих глаз, и я больше не могла их сдерживать. Я ударила кулачками в его каменную грудь. — Один месяц! Ты обещал, что я смогу уйти, когда долг будет уплачен! Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня с презрением и приказывал охране вышвырнуть меня, когда я тебе наскучу!

Моя истерика разбилась о его стальную грудь. Аслан даже не шелохнулся от моих ударов. Вместо этого он перехватил мои руки своими горячими, жесткими ладонями, сминая мои запястья, и впечатал их в дверь по обе стороны от моей головы.