Воздух в VIP-кабинете можно было резать ножом. Он пах кровью, дорогим кубинским табаком и первобытным мужским превосходством.

Мой отчим, скуля как побитая собака, толкнул меня в спину. Я споткнулась, едва не упав на колени прямо на персидский ковер. Мое простенькое трикотажное платье, и без того слишком тесно обхватывающее пышные бедра и полную грудь, задралось чуть выше колен. Я судорожно одернула подол, сгорая от липкого, ледяного ужаса.

В центре комнаты, утопая в черной коже массивного кресла, сидел он.

Аслан.

Его имя отчим последние сутки шептал с таким животным страхом, будто речь шла о самом дьяволе. Мужчина даже не шелохнулся, когда мы вошли. Он просто смотрел. Темные, непроницаемые, черные как смоль глаза сканировали нас с ледяным презрением. Его мощная, поистине пугающая фигура заполняла собой все пространство. Верхние пуговицы темной рубашки были расстегнуты, обнажая крепкую шею и смуглую кожу. От него веяло властью, которая ломает хребты.

— Аслан Георгиевич… — голос отчима сорвался на жалкий писк. — Я все верну! Клянусь! Дайте неделю… А пока… вот.

Отчим снова схватил меня за локоть, грубо дернув на себя, выставляя на обозрение, словно кусок мяса на витрине.

— В залог! Моя падчерица. Аня. Чистая, домашняя девочка. Пальцем никто не трогал. Делайте с ней что хотите, только не убивайте меня!

У меня потемнело в глазах. В залог? Делайте что хотите? Желудок скрутило тошнотой. Я инстинктивно обхватила себя руками, пытаясь закрыть свою выпирающую, слишком заметную грудь, пытаясь спрятаться от этого страшного человека, который продолжал молча курить.

Аслан медленно, вальяжно выпустил густую струю дыма.

— Ты притащил сюда девчонку? — его голос ударил по нервам. Низкий, вибрирующий, с тяжелым, властным кавказским акцентом. От этого бархатного рыка у меня по спине потек холодный пот. — Я не беру долги вещами, Игорь. Убери этот мусор с моих глаз, пока я не приказал спустить с тебя шкуру.

Мусор. Вещь.

Слова хлестнули по лицу наотмашь. Паника внутри меня внезапно столкнулась с чем-то горячим, обжигающим. С чувством собственного достоинства, которое прямо сейчас втаптывали в грязь. Я не знала, откуда в моем мягком, податливом теле взялась эта искра безумия.

— Я не вещь! — мой голос дрогнул, но прорезал тяжелую тишину кабинета.

Аслан замер. Сигара остановилась в миллиметре от его жестких губ.

— И вы не смеете так со мной обращаться! — я шагнула вперед, до боли сжимая пухлые кулачки. Дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. — Я не имею отношения к его долгам! Вы не имеете права меня здесь держать!

Отчим рядом издал сдавленный хрип, понимая, что я только что подписала нам обоим смертный приговор.

Но Аслан не взорвался яростью. Он медленно подался вперед, выходя из полумрака. Его черный, пронзительный взгляд скользнул по моему бледному лицу, полному отчаянных слез. Затем опустился ниже. На тяжело дышащую грудь, на крутые изгибы талии и бедер. И в этот момент что-то изменилось.

В его глазах — холодных секунду назад — вспыхнуло нечто первобытное. Темное. Голодное.

Он поднялся. Я инстинктивно отшатнулась, но уперлась спиной в тяжелый дубовый стол. Аслан оказался огромным. Метр девяносто чистой, подавляющей мужской силы. В два широких, хищных шага он преодолел расстояние между нами. Терпкий запах дорогого парфюма, табака и разгоряченного мужского тела ударил мне в голову.

Его большая, грубая рука с длинными пальцами взметнулась и железным капканом сомкнулась на моем тонком запястье. Я вскрикнула, попыталась вырваться, но он даже не напрягся, намертво пригвоздив меня к месту.

Он склонился так близко, что его горячее дыхание обожгло мою щеку.

— Один месяц, — произнес он тихо. Так властно и тяжело, что у меня подкосились колени. — Ты будешь жить в моем доме и делать всё, что я скажу. Если попытаешься сбежать или пискнешь без приказа — твой отчим пожалеет, что на свет родился.

Его взгляд скользнул по моим дрожащим губам, и хватка на запястье стала почти болезненной.

— Месяц абсолютного послушания, Аня. И твой долг закрыт.

Он отшвырнул мою руку, развернулся и, не глядя на трясущегося отчима, бросил: — Пошел вон. Она остается.

Лязг кованых ворот за спиной прозвучал как приговор.

Меня привезли в огромный особняк, скрытый за высокими каменными стенами. Здесь царила мертвая тишина, нарушаемая лишь шагами вооруженной охраны. Суровые, молчаливые мужчины в черном даже не смотрели в мою сторону, словно я была призраком.

Или собственностью хозяина, на которую запрещено поднимать глаза.

Меня заперли в роскошной спальне в темных тонах. Огромная кровать, застеленная черным шелком, тяжелые бархатные шторы, скрадывающие свет. Это была не комната. Это была золотая клетка. Я забилась в самый дальний угол кровати, обхватив колени руками. Трикотажное платье смялось, обнажая полные бедра, но у меня не было сил даже поправить его. Я просто сидела и дрожала.

Щелчок дверного замка прозвучал как выстрел.

Я вскочила на ноги, как натянутая струна. В комнату вошел Аслан. Он уже снял пиджак. Черная рубашка идеально обхватывала его широкие плечи и мощную, литую грудь. Он повернул ключ в замке, отрезая мне путь к отступлению, и медленно сунул его в карман брюк.

— Села, — коротко бросил он, проходя к креслу.

Ноги подогнулись сами. Я рухнула обратно на край постели, не смея дышать.

— Запомни правила, девочка, — его голос стелился по комнате бархатной угрозой. Он сел, широко расставив ноги, сканируя меня взглядом. — Повторять не буду. Первое: ты не покидаешь территорию. Второе: ты не смотришь на моих людей и не разговариваешь с прислугой. Твой мир теперь — эти стены. И я. Третье: когда я говорю — ты слушаешь. Когда приказываю — выполняешь.

Моя мягкая, домашняя натура кричала от несправедливости, но животный страх сжимал горло стальными тисками.

— Я… я поняла, — прошептала я, опуская глаза на свои дрожащие руки.

— Я не слышу, — жестко, с металлом в голосе отрезал Аслан, подаваясь вперед. — И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Я вскинула голову. Наши взгляды столкнулись, и воздух в спальне внезапно стал невыносимо горячим.

Аслан смотрел не отрываясь. Его черный, тяжелый взгляд медленно, почти осязаемо заскользил по моему лицу, спустился к округлым плечам, задержался на глубоком вырезе платья, под которым тяжело вздымалась грудь, и прошелся по полным бедрам. В его глазах больше не было того холодного равнодушия из кабинета. В них зарождалась темная, собственническая одержимость.

Он привык к идеальным, худым куклам. Но сейчас, глядя на мои мягкие, неидеальные, но такие женственные изгибы, он словно терял контроль.

Аслан медленно поднялся. Я вжалась в изголовье кровати, когда он подошел вплотную. Жар его огромного тела обдал меня волной. Он поднял руку. Я зажмурилась, ожидая удара, но его грубые, мозолистые пальцы вдруг легли на мою шею, обжигая кожу. Большой палец медленно прочертил линию по моей пульсирующей венке.

— Ты пахнешь страхом и ванилью, — хрипло произнес он, наклоняясь к моему уху. От его тяжелого дыхания по моей спине побежал табун мурашек. — Привыкай ко мне, Аня. Потому что этот месяц… ты запомнишь на всю оставшуюся жизнь.

Он резко отстранился, развернулся и вышел из комнаты, оставив меня задыхаться от колотящегося сердца и страшного осознания: этот дикий зверь только что пометил свою территорию. И теперь эта территория — я.

Тишина особняка давила на барабанные перепонки. Просидев в своей роскошной камере до глубокой ночи, я поняла, что схожу с ума от жажды и паники. В горле пересохло так, что было больно глотать. Правила Аслана пульсировали в голове красным светом, но инстинкт самосохранения гнал меня вперед. Мне просто нужен стакан воды. Никто меня не увидит.