А Василиса стояла на площадке, смотрела на своего огромного, наглого, невозможного мужчину, и у нее тряслись руки.

— Яр, — сказала она. — Ты сейчас сделал это за меня.

— Сделал.

— А я хотела сама.

— Сделай сама в следующий раз. — Он наклонился и поцеловал ее прямо там, на лестнице, между этажами, при желтой лампочке и пыльном окне. — А в этот раз сделал я. У меня давно на него зуб.

Она схватила его за майку и потащила за собой — вверх, к двери, к своей, потому что ее была ближе.

Ключ не лез в замок. Он забрал его, отпер, распахнул дверь, втолкнул ее внутрь, и защелкнул замок, не включая свет.

А потом прижал ее к двери.

Она услышала, как он возится с ширинкой — торопливо, зло, — почувствовала, как его руки дернули подол ее платья вверх, к самой талии, как он подхватил ее под бедра и поднял.

Василиса обхватила его ногами, спиной вжимаясь в дерево двери, и он вошел сразу — жестко, до конца, и она вскрикнула ему в шею.

Он двигался зло и хорошо. Придерживал ее одной рукой за бедро, второй — за затылок, утыкаясь лицом в ее волосы, бормоча что-то неразборчивое: то ли маты, то ли имя, то ли все сразу.

— Еще раз, — говорил он. — Еще раз он тебе что-то скажет, и я его с лестницы спущу.

— Он больше не скажет, — выдохнула Василиса, цепляясь за его плечи.

— Скажет. Идиот всегда скажет. — Он подбросил ее на руках, перехватывая крепче, и добавил темпа. — А ты будешь знать, куда прийти после.

— Знаю, — сказала она. — Знаю, Яр.

Он кончил, уткнувшись ей в шею, а она — от одного вида его перекошенного, счастливого лица.

Потом они сползли на пол прямо в прихожей, на коврик, и он долго держал ее у себя на груди, а Гвоздь из-за своей двери, чувствуя, что что-то происходит, обиженно поскуливал.

К октябрю стало окончательно ясно: чтобы открыть кондитерскую, Василисе нужны площадь и деньги. Ярослав прочитал ее бизнес-план, исписал его красной ручкой, вычеркнул половину и сказал:

— Тебе не нужна аренда. Тебе нужно сорок метров с витриной и своя кухня. У тебя есть смежная квартира. У меня есть руки и стена.

— Мы будем ломать стену? — ужаснулась Василиса.

— Нет. Мы будем делать проем, — ответил он с инженерной гордостью.

Через две недели, в субботу утром, Ярослав пришел с двумя перфораторами, болгаркой, отбойным молотком и каской, которую надел ей на голову лично.

— Правила простые, — сказал он, затягивая ей ремешок. — Стоишь в стороне. Не подходи, когда работает болгарка. Если что-то летит — летит в меня.

— А если в меня?

— Тогда в тебя. — Он поцеловал ее в нос и повернулся к стене.

Бетонная перегородка между кухнями сдалась через три часа.

Пыль стояла столбом — меловая, тяжелая, всепроникающая. Когда последний кусок упал, за ним открылось сквозное отверстие метр на два, и два кухонных пространства — его кирпичное, брутальное, и ее светлое, с занавесками в мелкий цветочек — слились в одно.

Ярослав выключил перфоратор, стянул респиратор, и все лицо у него было в белой пыли.

— Есть, — сказал он.

Василиса стояла в проеме, в каске, тоже вся в пыли, и смотрела на него сквозь облако.

— Яр, — сказала она. — Ты проломал мне квартиру.

— Да, — гордо согласился он.

— Прямо в кухню.

— Да.

— Прямо в мою кухню, где я работаю.

— Да. — Он шагнул к ней через пыль. — И теперь у нас одна кухня, Вася. Твоя и моя. Понимаешь?

Она поняла.

Он подхватил ее на руки прямо в облаке бетонной пыли, понес, не разбирая дороги, споткнулся о мешок с цементом, но удержался — и бросил на кровать, на которой сам же утром снял покрывало, потому что знал, чем закончится день.

Пыль летела в воздухе, оседала на простынях, на его спине, на ее груди.

Он стащил с нее каску, потом футболку, потом джинсы — торопливо, по-варварски, — и вошел так, как входят в собственный дом после долгой дороги: без предисловий, глубоко, до конца, и Василиса вцепилась ему в спину, оставляя на пыльной коже белые полосы.

— Ты понимаешь, — бормотал он в такт, — что теперь, — толчок, — уже не отвертишься, — толчок, — уже всё, — толчок, — всё, Вася.

— Уже давно всё, — выдохнула она и обхватила его ногами.

Он перевернул ее на живот и вошел сзади, и она вжалась лицом в подушку, чувствуя, как он ложится на нее всем весом, прижимаясь, покрывая поцелуями шею, плечи, лопатки.

Второй раз он взял ее на боку, лицом к лицу, медленно, глядя ей в глаза, и это было самое долгое и самое невыносимое — потому что он не давал ей отвернуться, ни разу.

Они закончили одновременно, оба тяжело, оба мокрые от пыли и пота, и потом долго лежали, и пыль медленно оседала на них серым покрывалом.

— В душ, — наконец сказала Василиса.

— В душ, — согласился Ярослав. — Но сначала…

Он встал, перешагнул через мешок с цементом, ушел к себе и вернулся с сотейником.

— Ты забыла свою карамель у меня в холодильнике, — сказал он. — Восьмое число. Я ее держу как талисман.

Василиса лежала голая на кровати, вся в пыли, и хохотала до слез. В душ они пошли вместе. И вышли оттуда гораздо позже, чем собирались.

Кондитерская на первом этаже сталинки называлась «Пышка».

Ярослав сделал всю мебель своими руками: дубовую витрину, прилавок, полки, восемь столиков и латунную вывеску с рукописной буквой «П». Логотип придумала Василиса — пышный, мягкий, румяный силуэт, нарисованный одной линией. Кирилл, увидев вывеску, сказал: «Намек понял».

В первый месяц они продавали по сорок килограммов выпечки в день.

Василиса стояла за прилавком в фартуке, улыбалась людям, называла их по именам, знала, кто берет с собой к чаю, а кто — в подарок. Ярослав заходил после мастерской, усаживался в дальний угол, заказывал кофе и один эклер, и смотрел на нее так, как будто она была самым интересным зрелищем в этом городе.

На самом деле он приходил проверять. Однажды он видел, как какой-то мужчина в костюме полчаса выяснял у Василисы, «почему такая красивая женщина прячется за прилавком». Ярослав встал, подошел, обнял ее при всех за талию и сказал: «Потому что у нее тут своя кухня, а дома — свой мужчина».

Мужчина в костюме ушел с эклером и с ощущением, что его аккуратно выставили.

Дома у них теперь была одна квартира. Два входа, одна жизнь, сквозной проем, заделанный красивой деревянной аркой — Ярослав сделал ее из карагача и врезал в торец маленькую бронзовую пышку.

Василиса уже не помнила, когда последний раз взвешивалась.

Однажды вечером, в конце ноября, она вышла из ванной с двумя полосками в руках и села на кровать, не зная, как сказать.

Ярослав вошел, увидел ее лицо и остановился.

— Что? — спросил он очень тихо.

— Яр, — сказала Василиса. — Кажется, теперь нас будет трое.

Он сел рядом. Посмотрел на полоски. Посмотрел на нее. И вдруг закрыл лицо руками — этот огромный, страшный, громкий человек, — и Василиса поняла, что он плачет.

— Яр.

— Погоди, — сказал он в ладони. — Дай мне минуту.

Он дал себе минуту. Потом убрал руки, посмотрел на нее мокрыми глазами и сказал:

— Ты хоть понимаешь, что ты сделала со мной одиннадцать месяцев назад, когда просто вышла в подъезд за мусором?

— Вынесла мусор.

— Вынесла мусор, — согласился он. — А я с тех пор забыл, как дышать.

Он обнял ее — крепко, до хруста в ребрах, уткнулся носом ей в шею и держал так долго.

А потом, позже, ночью, когда она уже почти спала, он потянулся к ней, провел ладонью по животу — по тому самому мягкому животу, который она когда-то прятала, — и прошептал:

— Ну что, пышка. Будем растисть маленькую пышку.

Василиса засмеялась, повернулась к нему, и они занялись любовью медленно, осторожно и бережно — первый раз за всю историю их знакомства, — и это было, пожалуй, самое нежное, что случалось с ней в жизни.