Медведев застонал так, что задрожал кафель.

— Ненавижу слесарей, — сообщил он потолку.

Василиса расхохоталась, обняла его мокрую голову и поцеловала в макушку.

К вечеру слесари ушли, оставив после себя запах паяльной кислоты, три метра новой трубы и расписку, по которой Ярослав Медведев числился ответственным за несущие коммуникации в квартире Литвиновой «в связи с фактическим совместным проживанием».

Василиса, прочитав бумагу, покраснела до корней волос.

— Кто это написал? — спросила она, разворачиваясь к нему в коридоре.

Ярослав, стоявший у своей двери с двумя ведрами мокрого тряпья, даже не сделал вид, что ему неудобно:

— Я. Диктовал. — И, не выдержав, добавил: — А что, неправда?

— Мы живем вместе один день!

— Один день и одну ночь, — уточнил он. — И ночь, замечу, была плотнее дня.

Он развернулся и ушел к себе, оставив ее стоять с распиской в руках и пылающими щеками.

К девяти вечера Василиса не выдержала.

Она сходила к себе, в разгромленную кухню, и сделала то единственное, что умела делать по-настоящему хорошо. Достала из буфета сливки, масло, сахар, щепотку соли. Поставила на плиту медную кастрюлю. И через двадцать минут в квартире Медведева — да что там, во всем подъезде — поплыл густой, тягучий аромат жженой карамели с ванилью.

Она постучала и вошла, не дожидаясь ответа, с полным сотейником и деревянной лопаткой.

Ярослав сидел на кухне, разложив на столе чертежи. Гвоздь спал на коврике у батареи. Оба подняли головы синхронно, и если у собаки на морде отразилось любопытство, то у хозяина — нечто гораздо более опасное.

— Что это? — спросил он, глядя не на сотейник, а на нее.

— Карамель, — сказала Василиса и поставила сотейник на стол. — С соленым маслом. Остывать. Через десять минут будет тянуться.

Она развернулась, чтобы уйти, но он поймал ее за запястье и притянул к себе. Василиса оказалась у него между колен, лицом к лицу, с его руками на бедрах.

— Ты понимаешь, — очень спокойно сказал Ярослав, — что это не просто карамель?

— Это очень хорошая карамель, — согласилась она. — Я делаю ее полтора года.

— Это твоя карамель. Ты принесла ее мне. Первое, что ты принесла в мой дом по собственному желанию. — Он сжал ее бедра, вдавив пальцы в мягкую плоть. — Значит, ты согласна.

— С чем?

— Со всем, Вася. — Он поднялся, и она оказалась под ним, между столом и его телом. — С этим домом, с этой кухней, с этим «фактическим совместным проживанием».

Он наклонился и поцеловал ее — а потом, не отрываясь, потянулся рукой к сотейнику, обмакнул палец в теплую, липкую, золотисто-коричневую массу и провел этим пальцем ей по губам.

Василиса слизнула карамель с его пальца. Он смотрел на это как на священнодействие.

— А теперь давай сюда, — сказал он и потянул подол ее платья — простого домашнего сарафана, который она наделай с невинной целью, а теперь начинала подозревать, что он не был невинным.

Ткань легла на пол.

Ярослав отступил на шаг и сел обратно на табурет, разведя колени. У него было совершенно нечеловеческое лицо: жадное, тяжелое, с расширенными зрачками, и он даже не пытался его спрятать.

— Иди сюда, — позвал он. — Между колен.

Василиса подошла в одном тонком бежевом белье и почувствовала себя выставленной на суд. Но этот суд был теплым. Ярослав провел ладонями по ее животу, потом поднял руки выше, за спину, и одним движением расстегнул застежку лифчика. Бретельки упали на локти, чашки поехали вниз, и грудь вывалилась в его ладони — тяжелая, теплая, с крупными темными сосками.

Он застонал — низко, гортанно, — и припал к ней ртом.

Он сосал, кусал и лизал, проминая языком, а второй рукой подхватывал снизу, взвешивая. Василиса стояла у него между колен, держась за его плечи, и внизу живота у нее уже тянуло, ныло, требовало.

— Яр, — прошептала она.

Он выпустил ее грудь, обмакнул два пальца в карамель — прямо в горячую, липкую массу — и провел ими ей по соску. Василиса ахнула от контраста: горячее-липкое-шершавый палец.

Он наклонился и слизал карамель с груди.

Василиса думала, что умрет прямо здесь.

Дальше они оба потеряли терпение.

Он стащил с нее трусики — просто спустил вниз по бедрам, до колен, и она выступила из них, — подхватил под бедра и посадил на край деревянного стола. Чертежи полетели на пол. Ярослав отодвинул сотейник с карамелью на подоконник и снова обмакнул палец, но на этот раз провел липкой полосой у нее по животу, ниже, еще ниже — и вниз, до самых складок.

А потом опустился на колени и вылизал эту полосу.

Василиса откинулась на локти, выгнулась, стуча пятками в столешницу. Он работал ртом и пальцами одновременно, с тем же упрямым, нечеловеческим трудолюбием, с которым, наверное, строгал доски в мастерской: размеренно, глубоко, до результата.

Результат наступил быстро.

Василиса вскрикнула и сжала его голову коленями, а он выпрямился, снял майку — через голову, одним движением, обнажив мощный, покрытый татуировками торс, — и расстегнул штаны.

Он вышел из них, и Василиса впервые увидела его целиком. Тяжелый, темный, приподнятый, с блестящей головкой, он не показался ей ни страшным, ни смешным — он показался ей логичным, как все в этом мужчине.

— Иди сюда, — сказал Ярослав, подхватил ее под бедра и снял со стола. так и держа на весу.

Василиса обхватила его ногами за поясницу.

Он подошел к столу, прижал ее спиной к прохладной деревянной столешнице — она успела подумать: «Господи, чертежи», — и остановился, глядя ей прямо в глаза.

— Вася. Скажи.

— Да, — выдохнула она. — Яр, да.

Он вошел.

Медленно, тяжело, растягивая ее так, что Василиса застонала в голос и вцепилась ногтями ему в плечи. Он не торопился, давая ей привыкнуть, а когда она задышала ровнее, пошевелился — и она поняла, что все предыдущие ощущения в ее жизни были просто черновиком.

Дальше был ритм.

Медленный, глубокий, толчок за толчком, от которого стол под ними скрипел, а банки на открытых полках тихо позвякивали. Ярослав держал ее за бедра, впиваясь пальцами, вдавливая в себя, а Василиса выгибалась ему навстречу, чувствуя, как с каждым движением подходит все ближе, и одновременно — как он сдерживается.

— Не сдерживайся, — прошептала она. — Ну.

— Ты не кончила.

— Я кончу. Со тобой.

Он застонал сквозь зубы, ускорился, и стук стола превратился в барабанную дробь. Где-то за стеной залаяла соседская собака, Гвоздь в углу поднял ухо и решил, что это не его дело.

Он перевернул ее на живот, прижав грудью к столу, и вошел снова — сзади, глубже, так, что Василиса ахнула и вцепилась в столешницу. Одна его рука лежала у нее на пояснице, вторая добралась спереди, к клитору, и теперь он двигался, а пальцы кружили в такт.

Василиса кончила первой — выкручивающаяся, длинная волна, от которой у нее подкосились ноги и онемели пальцы.

И он кончил следом — с рычанием, прижавшись лбом к ее спине между лопаток, вжавшись до конца, оставаясь в ней, пока оба не перестали дрожать.

Потом они просто стояли — она грудью на столе, он на ней, — и тяжело дышали.

— Карамель, — наконец сказал Ярослав ей в спину, — остыла.

— Плевать, — отозвалась Василиса.

— Не плевать. — Он поцеловал ее между лопатками и выпрямился. — Я ее доем. Всю. Ложкой. Потому что это первое, что ты принесла в мой дом.

Он подхватил ее на руки и понес в спальню — доигрывать вторую часть вечера, и на этот раз медленно, на мягком, до самого утра.

Василиса проснулась от того, что он гладил ее.

Просто гладил — не торопясь, всей ладонью, от плеча до бедра и обратно, будто изучал карту незнакомой страны. Лежал на боку, подперев голову рукой, смотрел на нее сверху и гладил, и в его лице не было ни капли той хищности, которую она привыкла видеть вчера.