— Ты чего? — сонно пробормотала она, натягивая простыню до подбородка.

— Смотрю, — сказал он. — Имею право?

— Ты имеешь право уже сутки, а ведешь себя как будто год.

— А я и веду себя как будто год, — согласился он. — Я тебя одиннадцать месяцев в подъезде ловил.

Он убрал простыню — просто потянул вниз, — и Василиса осталась голая в утреннем свете, без всякой возможности спрятаться. Инстинктивно она подтянула колени, прикрывая живот.

— Вот, — сказал Ярослав, глядя на это. — Опять. Чего ты прячешь?

— У меня живот не плоский.

— Да ты гонишь, — с чувством сказал он.

Он лег на спину, потянул ее за руку — и уложил себе на грудь, на живот, поверх себя.

— Ложись. Так. И ничего не прячь.

Василиса легла, и это было странно, непривычно и правильно: ее мягкий живот лежал на его каменном, ее бедра — по обе стороны от его бедер, и он обнял ее одной рукой, а второй начал водить по спине.

— Теперь слушай меня внимательно, — сказал он в потолок. — Один раз, потому что второй раз будет только если ты совсем затупишь.

— Я не тупая.

— Ты тупая. — Он шлепнул ее ладонью по попе, легко, и Василиса взвизгнула. — Ты красивая женщина, Вася. С широкими бедрами, с грудью, за которую цепляются глаза, с мягким телом, в которое хочется вжиматься. Если кто-то тебе сказал другое — он был не в себе. Всё. Тему закрыли. — Закрыли, — согласилась она, потому что говорить было нечем: в горле стоял ком.

— Ну вот и умница.

Он поцеловал ее в макушку, потом в висок, потом в губы, и поцелуй из нежного довольно быстро стал другим — потому что ее бедра лежали прямо на его, а под ними все это время была очевидная, утренняя, тяжелая твердость.

Василиса пошевелилась — и он застонал ей в губы.

— Это не я, — сообщил он. — Это утро.

— Это ты.

— Это утро.

Она приподнялась, села на него верхом, и на этот раз была смелой: сама взяла его в руку, сама повела бедрами, сама опустилась — медленно, до конца, и замерла, привыкая к полноте.

Ярослав смотрел на нее снизу, и его лицо было совершенно беззащитным.

— Вася, — только и сказал он.

Она поехала. Медленно, потом быстрее, опираясь руками о его грудь, чувствуя под пальцами шрамы, татуировки, мышцы. Он подхватывал ее за бедра и помогал, задавая ритм, вжимая в себя снова и снова, и смотрел на то, как ее грудь качается в такт, как она запрокидывает голову, как на шее проступает краска.

Потом он потянул ее к себе, и они поцеловались в самом разгаре — мокро, жадно, — а рука его уже ползла между их телами.

— Не надо, — прошептала она. — Я так.

Она ускорилась и кончила, вцепившись ему в плечи, с длинным, гортанным стоном, а он держал ее за талию, пока она дрожала, и только потом позволил себе ускориться, чтобы закончить — в последний момент выйдя и прижавшись к ее животу.

Василиса посмотрела вниз, на полосу на своем мягком животе, и засмеялась.

— Вот теперь он у меня точно есть, — сказала она. — Спасибо.

Ярослав ржал так, что залаял Гвоздь.

Мастерская Медведева находилась в старом гараже-цехе на территории бывшей мебельной фабрики — триста метров, высокие окна, стружка на полу, запах кедра, воска и лака, и совершенно невозможное количество инструмента.

Василиса пришла туда с термосом и коробкой эклеров, потому что он застрял на срочном заказе и второй вечер не приходил домой.

— Стучать принято, — сказал Ярослав, не поднимая головы от верстака. Защитные очки, наушники на шее, кожаный фартук, руки в занозах.

— Я стучала. Ты в наушниках.

— А, ну тогда да.

Он выпрямился, вытер руки о фартук, снял очки, и Василиса в очередной раз подумала, что этот человек в рабочей одежде выглядит неприлично хорошо. Он посмотрел на коробку в ее руках и хмыкнул:

— Эклеры. Это уже система, Литвинова.

— Это подкуп.

— Кого от кого? — уточнил он.

— Тебя от работы.

— Плохо подкупаешь. — Он взял коробку, поставил на верстак и потянул ее за руку. — Сначала ты, потом эклеры.

— Яр, у тебя заказ горит.

— Горит. — Он оглянулся через плечо на старый кожаный диван в углу мастерской, на котором лежали сложенные одеяла. — И будет гореть еще сорок минут.

Через минуту Василиса уже лежала на этом диване, на спине, а он расстегивал ее джинсы. Скрип кожи, запах воска, звук его дыхания — и это было совершенно не похоже на дом. Дом был уютом, а это было грубым, взрослым, «прямо здесь и сейчас».

Он стащил джинсы с ее ног, бросил их на пол, развел ее бедра и вошел пальцами, проверяя, готова ли.

— Ты вообще… — начал он.

— Я готова, — перебила она. — Я шла сюда и уже была готова, ладно?

Он засмеялся, расстегнул фартук, штаны, и вошел — стоя, потому что диван был узкий и низкий, подхватив ее под поясницу и потянув на себя так, что она оказалась на самом краю.

Толчок. Второй. Третий. Диван под ними стонал.

Потом он развернул ее, поставил на ноги и согнул над верстаком. Василиса уперлась локтями в столешницу, рядом лежала коробка эклеров, и она подумала, что теперь никогда больше не сможет смотреть на эклеры спокойно.

Ярослав вошел сзади, и на этот раз это было быстро, жестко и очень хорошо. Одна рука у нее на животе, вторая на бедре, шлепки их тел громкие, как выстрелы, в пустом гараже с эхом.

Он кончил быстро, и она — почти одновременно, от того, как он вжимал ладонь ей в низ живота.

А потом Василиса развернулась, села на пол прямо у верстака — на стружку, на одеяло, которое он подстелил, — и потянула его за штаны вниз.

— Ты чего? — не понял он.

— Ты еще сорок минут работаешь, — сказала она и обхватила его губами.

Ярослав вцепился обеими руками в край верстака и застонал так, что эхо ушло под потолок.

Она не умела красиво, она просто делала — глубоко, жадно, помогая себе рукой, посматривая снизу вверх, как он смотрит. А он смотрел. Смотрел на ее губы, на ее лицо, на то, как она стоит на коленях на стружке в его мастерской, и в какой-то момент сказал вслух, ни к кому:

— Спасибо, Господи.

Она засмеялась с набитым ртом — и он кончил почти сразу после этого, сдавленно ругнувшись.

Через час он выключил станок, снял фартук, и они доели эклеры прямо на верстаке, пальцами, перемазавшись кремом, и он облизал крем с ее пальцев, и это было, пожалуй, лучше всего.

Скандал случился в пятницу.

Кирилл приехал «забрать то, что осталось» — на самом деле за тем, чтобы посмотреть, как она живет без него, и, если повезет, унизить. Он застал ее на площадке между этажами, в домашнем платье, с мокрой головой и в тапках, и с ходу начал:

— Ты поправилась, — вместо «здравствуй».

— Здравствуй, Кирилл.

— Я к тому, что вижу, ты перестала себя держать. Ну, я понимаю, у тебя дело, все такое. Но там реально надо что-то делать. Лицо у тебя отечное.

Василиса уже открыла рот, чтобы сказать привычное «да, я знаю, я работаю над этим», когда сзади раздался тяжелый, спокойный, очень низкий голос:

— Ничего ей делать не надо.

Ярослав стоял на лестничной клетке выше, у своих дверей, скрестив руки на груди, в одной майке. Он явно слышал весь разговор.

— Простите, вы? — обернулся Кирилл.

— Сосед, — сказал Ярослав. — И с сегодняшнего дня — сожитель. По документам ЖЭКа.

— По чьим документам?..

— Неважно. — Он спустился на две ступеньки, встал рядом с Василисой, и его плечо оказалось ровно на уровне ее макушки. — Ты ей сказал, что она поправилась. Она не поправилась. Она стала женщиной. У нее грудь, бедра и задница. Ты это видел?

Кирилл открыл рот. Кирилл закрыл рот.

— Видел, — сказал он.

— И?

— И… это неплохо, — сдался Кирилл.

— Это охренительно, — уточнил Ярослав. — Всё. Свободен.

Кирилл забрал коробку, уехал, и всю дорогу до лифта, наверное, пытался понять, что произошло.