В круге жёлтого света под уличным фонарём у закрытой цветочной лавки остановилась бело-чёрная патрульная машина каирской полиции с вращающейся синей мигалкой на крыше. Двое полицейских в фуражках и с короткими пистолетами-пулемётами «Беретта» на ремнях вылезли из салона, громко крича что-то по-арабски в сторону тёмной аллеи под деревьями.

Секунду спустя из тени фикусов на мостовую вывалились трое. Двигались они до странности неестественно, какими-то рваными, дёргаными рывками, словно марионетки, у которых перепутались верёвки: ноги в рваных штанах заплетались, головы мотались из стороны в сторону, а с подбородков на грязные рубахи свисали длинные нити густой тёмной слюны. Один из бродяг, одетый в заляпанный кровью халат мясника с рынка, шёл с вывернутой под немыслимым углом левой рукой, из которой прямо сквозь ткань торчал белый обломок кости, но совершенно не обращал на это внимания.

Старший полицейский шагнул вперёд, взмахнул резиновой дубинкой и рявкнул приказ остановиться, но человек в халате мясника вдруг издал низкий, булькающий вой, больше похожий на рычание раненого зверя, и с пугающей для своего увечного вида прытью бросился прямо на патрульного.

Полицейский отшатнулся и, не раздумывая, нажал на спуск «Беретты». В ночной тишине фешенебельного квартала сухо и хлестко застучала короткая очередь. Девятимиллиметровые пули ударили нападавшему прямо в центр груди и живот, выбив из грязного халата облачка пыли и клочья ткани. От любого нормального человека после четырёх попаданий в упор осталась бы только куча тряпья на асфальте, но мясник лишь качнулся назад от импульса пуль, тут же восстановил равновесие и, не сбавляя хода, вцепился руками в плечи опешившего стража порядка, вгрызаясь зубами ему прямо в незащищённую шею под воротником рубашки.

Кровь хлынула чёрным в свете фонаря фонтаном, заливая капот патрульной машины. Полицейский истошно, по-бабьи закричал, пытаясь оторвать от себя обезумевшего бродягу, пока двое других оборванцев с такой же слепой яростью кинулись на его напарника.

Второй патрульный оказался парнем с крепкими нервами: он в последний миг отскочил за открытую дверцу автомобиля, передёрнул затвор и принялся стрелять длинными, паническими очередями в упор. Первые пули снова ушли в тела, не причинив нападавшим никакого видимого вреда — один из бродяг с простреленным насквозь боком продолжал лезть через капот, скребя ногтями по краске, — и только когда ствол «Беретты» от отдачи задрало вверх и свинцовый веер прошёлся по лицам и головам безумцев, разбрызгивая по асфальту кости и мозги, оба тела наконец рухнули на мостовую как подкошенные.

Сменив магазин дрожащими руками, уцелевший полицейский подбежал к барахтающемуся на земле товарищу, приставил ствол в упор к затылку рычащего мясника и выпустил ещё пол-обоймы, превратив голову нападавшего в бесформенное месиво.

В комнате на четвёртом этаже повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением полицейской рации в углу да отдалённым воем сирен, которые теперь неслись к месту стрельбы со всех концов острова.

— Ни хрена себе у вас тут прохожие за сигаретами ходят, — тихо присвистнул Драгон, медленно опуская прицел и глядя на то, как внизу полицейский пытается зажать руками хлещущую из разорванного горла напарника кровь. — Турок, ты видел это? В него же минимум полмагазина всадили в грудак с трёх шагов, а он даже не чихнул, пока ему черепушку не разнесли в щепки! Под чем они таким гуляют, что свинец не берёт?

— Под дешёвой африканской синтетикой с конским транквилизатором, — хмуро буркнул Матео, не любивший всё, что не укладывалось в понятные законы баллистики и взрывного дела. — Я такое два года назад в Йоханнесбурге видел: местные бандиты нажрутся таблеток с крысиным ядом и порохом, у них болевой порог отключается напрочь, прут на пулемёт с отстреленными пальцами, пока сердце не разорвётся или позвоночник не перебьёшь.

— По радио как раз передают вызов с этой улицы, — глухо отозвался Тарик, снимая один наушник и бледнея под своей тёмной смуглой кожей. — Патрульный кричит диспетчеру, что на них напали те самые больные, которые сбежали вечером из карантинного барака в Булаке. Они переплыли рукав Нила по опорам старого моста.

Пьер молча смотрел в бинокль на то, как во дворе генеральской виллы от звуков близкой стрельбы мгновенно погас свет на третьем этаже, а к воротам с оружием наперевес выбежали ещё четверо охранников Хаддада, нервно вглядываясь через решётку в сторону перекрёстка.

— Наркотики там или африканское бешенство, но моторика у этих ребят отключается только при разрушении головного мозга или шейных позвонков, — негромко, с привычной практичностью старого пехотинца сказал Дюбуа, опуская бинокль и поворачиваясь к своей группе. — Мотайте это себе на ус, парни. Если вдруг в темноте столкнёмся с такими гуляками, патроны на стрельбу по корпусу не переводить — бейте сразу в голову или ломайте колени, чтобы не могли бегать. Турок, твоя смена у трубы до двух часов ночи, потом тебя сменит Матео. Остальным спать вполглаза и обувь не снимать. Завтра у нас будет очень длинный день.

К полудню вторых суток угловая комната на четвёртом этаже прогрелась так основательно, что старый дубовый паркет под ногами начал пахнуть растопленной мастикой и горячей пылью. Открывать деревянные ставни настежь было нельзя, чтобы не выдать наблюдательный пункт случайным взглядом с генеральской крыши, поэтому густой каирский зной застаивался под высокими потолками неподвижным маревом. Потолочный вентилятор крутить тоже не рисковали — его ржавый подшипник выл на всю лестничную клетку, так что воздух в помещении казался выжатым до последней капли влаги и горчил от табачного дыма.

Драгон сидел на расстеленном поверх штукатурных козлов брезенте в одних армейских штанах песочного цвета, сбросив рубашку и подставив под слабый сквозняк из коридора мокрую от пота спину. Перед ним на куске чистой ветоши лежал разобранный до винтика израильский пистолет «Иерихон». Светловолосый наёмник с ленивым изяществом протирал промасленной тряпочкой массивный хромированный затвор с характерными скошенными гранями у дульного среза, то и дело прикладываясь к пластиковой бутылке с тёплой минералкой.

— Нет, парни, вы как хотите, а в следующий раз я подписываю контракт только после того, как Виктор предоставит мне справку из метеорологического бюро, — негромко бубнил блондин, щуря голубые глаза и проверяя на свет канал полигонального ствола, который у израильской машинки не имел привычных прямоугольных нарезов и потому почти не свинцевался даже после полусотни выстрелов подряд. — Ну разве это человеческие условия для работы? Я вчера вечером посмотрел на себя в зеркало в ванной и чуть не расплакался: под глазами круги, кожа пересохла, губы потрескались. Ещё сутки в этой каменной духовке, и я стану похож на сушёную воблу, которую забыли на батарее.

— Переживаешь, что ливанская вдова не оценит твой богатый внутренний мир, если у тебя начнёт облезать нос? — не отрываясь от окуляра зрительной трубы, поинтересовался Эль Турко.

Снайпер, в отличие от изнывающего приятеля, казался выкованным из огнеупорного материала. Он по-прежнему сидел в застёгнутой до середины груди льняной рубашке с закатанными рукавами, невозмутимо покуривая тонкую ментоловую сигарету и стряхивая пепел в пустую банку из-под сардин.

— Женщины любят глазами только первые пять минут, мой дорогой турецкий друг, а дальше в дело вступают обаяние, напор и знание анатомии, — со знанием дела назидательно произнёс Драгон, вставляя витую возвратную пружину на направляющий стержень и с сочным металлическим лязгом загоняя затвор на стальную рамку пистолета. — Хотя товарный вид в нашем деле тоже списывать со счетов нельзя. Вот помню, два года назад в Момбасе наняли нас с одним бельгийцем присматривать за виллой голландского старикашки, который торговал необработанными алмазами из Конго. Жара стояла точно такая же, влажность сто процентов, бельгиец весь покрылся какой-то красной потницей и сидел в подвале в обнимку с кондиционером, а я, как человек культурный, каждое утро выходил к бассейну в свежей белой сорочке чистить свой карабин.