Дюбуа замолчал, прикрыв уставшие серые глаза от яркого солнечного блеска на воде, и на его обветренном, суровом лице со шрамом медленно расплылась тихая, счастливая улыбка — он внимательно, не перебивая, слушал её ласковый, весёлый и тёплый голос, который сейчас так ясно и близко звучал в его голове, перекрывая грохот турбин и шум морского ветра.

Он сидел так долго, покачивая свешенными в пустоту ногами в такт полёту машины и изредка согласно кивая каким-то одним им двоим известным домашним мелочам, а яркий луч утреннего средиземноморского солнца скользнул по борту вертолёта и упал прямо на его перевязанную, запачканную свежей и старой сукровицей ладонь, сжимавшую у щеки серый пластиковый корпус.

Телефон в его пальцах был мёртв уже три долгих года.

Маленькое стекло экрана было пробито навылет стальным осколком ещё три осени назад в том самом сгоревшем предместье под Бейрутом, откуда сержант Дюбуа так и не сумел вынести её живой, и вокруг сквозной дыры в пластике змеилась густая, побелевшая от времени паутина трещин. Задняя крышка и аккумулятор отсутствовали вовсе, а из пустого, выгоревшего внутри гнезда корпуса прямо на окровавленный бинт наёмника свисали три тонких, позеленевших от морской соли медных проводка, намертво залитых старой, почерневшей три года назад бурой кровью.