Чуть выше по лестнице, помогая друг другу подняться на ноги, отряхивались от битого кирпича Матео, Эль Турко и прижимающий к груди окровавленный локоть Тарик. Турок даже во время падения под бомбовым ударом ухитрился прикрыть своим телом чехол с драгоценным «Маузером» и теперь первым делом проверял, не сбился ли прицел на креплении, а корсиканец мрачно вытряхивал воду из ствола своего дробовика.

— Хватит орать, Ковальский, мы не глухие, — буркнул Матео, сплёвывая песок и глядя наверх, на охваченную пожарами и автоматной стрельбой площадь Тахрир, откуда после ухода танков уже неслись дикие крики прорвавшейся из старых кварталов толпы. — Твоё золото хотя бы на дне в прохладе лежит, а мы с вами сейчас оказались на этом берегу без колёс, без прикрытия и с отрезанными мостами за спиной.

Пьер поднялся во весь рост, подобрал из лужи свой сорванный взрывной волной шлем с разбитым вдребезги левым окуляром ночного прибора, без сожаления отстегнул бесполезную теперь оптику и швырнул её в реку. Передёрнув затвор бельгийской винтовки, чтобы вытряхнуть попавшую в окно выбрасывателя щебёнку, старый легионер окинул тяжёлым взглядом зарево над двадцатимиллионным мегаполисом, который военные только что наглухо запечатали со всех сторон, превратив в одну огромную братскую могилу.

— Два слитка у тебя за спиной всё ещё лежат, Лях, так что на билет до Марселя и бутылку хорошего вина нам хватит, если сумеем сохранить свои шкуры, — спокойно сказал Дюбуа, проверяя магазин и поворачиваясь к связному. — Тарик, веди нас через старые переулки вдоль набережной на юг. До рассвета оставаться на открытых улицах нельзя — сейчас вся эта голодная стая с площади хлынет к реке. Оружие наизготовку, дистанция три шага, двигаем рысью!

Густой чёрный пепел оседал на мокрые гранитные ступени набережной медленно, словно грязный зимний снег где-нибудь в предгорьях Савойи, только вместо свежести этот снег нёс с собой удушливый жар раскалённого бетона, запах сгоревшей взрывчатки и горелого речного ила. Посреди Нила, там, где ещё пять минут назад высились клёпаные английские пролёты моста Каср-эль-Нил, теперь бурлила и пенилась огромная чёрная воронка, в которой с глухим шипением догорали пятна разлитой солярки и плавали кверху брюхом оглушённые полутонными фугасами рыбины.

Пьер сидел на нижней ступеньке у самой кромки воды, привалившись спиной к холодному каменному парапету, и неторопливо продувал апертуру прицела своей бельгийской винтовки. Правое ухо после близкого разрыва авиабомбы всё ещё закладывало ватной глухотой, а под языком держался противный солоноватый привкус лопнувшего сосуда, однако руки слушались твёрдо. Ветеран отстегнул магазин, пальцем проверил верхний патрон в пачке, убедился, что мелкий речной песок не набился под затворную раму в районе выбрасывателя, и с коротким щелчком загнал стальную коробку обратно в шахту.

Два двадцатичетырёхкаратных швейцарских слитка на дне его десантного ранца давили на поясницу сквозь мокрую рубаху увесистыми кирпичами, напоминая о том, что сегодняшний вечер прошёл не совсем впустую.

Рядом, сидя прямо на битом кирпиче и вытянутых ногах, Драгон стащил со своей левой ступни высокий пустынный ботинок из жёлтой замши и с мрачным видом вылил из него на камни добрую кружку мутной нильской воды вперемешку с мелкой щебёнкой.

— Если я после этого купания подхвачу какой-нибудь нильский грибок между пальцами, я официально подам в отставку и уйду работать дегустатором в винный погреб под Дижоном, — проворчал блондин, выжимая мокрый шерстяной носок и с тоской разглядывая безнадёжно испорченную шёлковую рубаху, на которой пятна оружейной смазки живописно перемешались с серой цементной грязью и чужой сукровицей. — Ты только посмотри на меня, Пьер. Ещё утром я выглядел как человек, которому любая дама из высшего общества с радостью доверит ключи от своей спальни, а сейчас меня даже в портовый бордель Марселя пустят разве что полы мыть. И это я ещё молчу про то, что полторы тонны нашего кровного золота сейчас лежат на глубине десяти метров и радуют местных сомов!

— Радуйся, что сам не лежишь рядом с этим золотом в обнимку с генеральским бампером, — отозвался Эль Турко, который стоял на одно колено чуть выше по лестнице, внимательно просматривая в цейсовскую оптику своего «Маузера» верхнюю кромку набережной и угол здания министерства иностранных дел. — Если бы мы задержались на том карнизе ещё на пятнадцать секунд, твои красивые светлые кудри сейчас бы собирали сачком ниже по течению, где-нибудь в районе дельты.

Даже после взрыва и купания под брызгами снайпер умудрился сохранить свой невозмутимый, почти домашний вид: только тонкая ментоловая сигарета в углу его рта немного отсырела и криво дымилась с одного бока, да на щеке темнела длинная царапина от летевшего с моста куска щебня.

Матео в разговорах участия не принимал — корсиканец с сосредоточенным сопением перевязывал индивидуальным пакетом рассечённый локоть Тарика. Осколок чугунной балюстрады распорол рукав полотняной рубахи связного и оставил на предплечье глубокую, длиной в палец борозду, из которой густо сочилась тёмная венозная кровь. Сапёр не церемонился: плеснул прямо в рану спиртом из фляжки, отчего египтянин глухо зашипел сквозь стиснутые зубы, а затем туго, в четыре оборота прихватил бинт поверх марлевой подушечки, завязав концы морским узлом.

— Кость цела, только шкуру попортило, до свадьбы заживёт, — буркнул подрывник, пряча пустую прорезиненную обёртку от пакета в карман разгрузки и подхватывая с камней свой дробовик Franchi SPAS-12. — Пьер, наверху на площади начинается какая-то нездоровая возня. Танки ушли к казармам у телецентра, а вся та шваль, которую они держали огнём, сейчас вывалилась на перекрёсток. Если мы тут ещё десять минут будем сушить портянки Ковальского, они заглянут через парапет и забросают нас собственными зубами.

— Ещё одно слово про Ковальского, Матео, и я подарю тебе этот мокрый носок на день рождения в красивой коробочке с бантом, — лениво огрызнулся Драгон, натягивая ботинок обратно на ногу и быстро затягивая шнуровку на крючках, после чего вскочил с камней и повесил свой укороченный пулемёт Minimi на плечо. — Ладно, командир, шутки шутками, а куда мы теперь подадимся? Аэропорт на северо-востоке, до него по прямой километров пятнадцать через весь этот горящий бедлам, а катер нашего друга в Булаке, судя по тем столбам пламени у пристани, уже догорел до ватерлинии.

Дюбуа поднялся со ступеньки, поправил на голове сбившийся клетчатый платок и подошёл к связному, который уже проверял магазин своего бесшумного советского пистолета одной здоровой рукой, придерживая другой алюминиевый чемоданчик Хаддада с наличными долларами.

— Что скажешь, Тарик? В Алмазу к самолёту нам сейчас пешком не пробиться, армия наверняка перекрыла проспект Рамзеса и шоссе Салах-Салем в три кольца. Где у вас тут запасная нора Синдиката на случай большой войны?

Копт осторожно согнул и разогнул перевязанную руку, проверяя, не слишком ли туго бинт пережал вены, и кивнул на юг, вниз по течению реки, где за тёмными силуэтами садов Гарден-Сити в багровом мареве угадывались древние купола и башни старых кварталов.

— В аэропорт соваться нельзя ни в коем случае, месье Пьер, — негромко, но твёрдо заговорил бывший разведчик. — Час назад, ещё когда мы сидели в квартире на Замалеке, я слышал по военной частоте приказ начальника генерального штаба: все взлётные полосы в Алмазе и Каирском международном заблокированы тягачами, диспетчерские башни эвакуированы, а зенитные батареи получили распоряжение сбивать любое воздушное судно, которое попытается подняться в воздух без личного кода президента. Город закрыли наглухо, как чумной барак. Единственное место, где мы сейчас найдём связь с господином Кридом, патроны и надёжные стены — это южный сектор, район Маср аль-Кадима, Старый Коптский Каир.

— Крепость Вавилон? — прищурился Шрам, припоминая старые оперативные сводки по ближневосточной логистике конторы.