Пьер и Драгон перелезли через перила последними, когда передние ряды воющей, залитой чёрной слюной стаи уже выскочили из-за хвоста догорающего туристического автобуса в двадцати шагах от кормы «Ошкоша».

На техническом карнизе под мостом было тесно, сыро и оглушительно громко от гула стальных балок, которые ходили ходуном от взрывов и стрельбы наверху. Наёмники быстро, пригибаясь под низкими чугунными раскосами и стараясь не поскользнуться на мокром от речных брызг железе, двинулись гуськом вперёд, к массивному гранитному устою восточного берега. Дополнительная тяжесть золотых слитков в ранцах давала о себе знать на каждом шаге, вдавливая лямки в плечи сквозь разгрузку, но никто даже не заикнулся о том, чтобы сбросить добычу в воду.

Когда они отошли от места аварии метров на сорок, наверху, прямо над их головами, одновременно сдетонировали мина Матео и раскалившиеся от горящего бензина топливные баки броневика.

Глухой, сокрушительный удар рванул мостовое полотно так, что с чугунных сводов в реку посыпались пудовые куски старой ржавчины и бетонной крошки. Семьсот стальных шариков шрапнели веером вымели проезжую часть позади грузовика, превратив первые три десятка бегущих мертвецов в кровавые лохмотья, а столб горящей солярки взметнулся на высоту пятиэтажного дома, наглухо перекрыв проход по мосту сплошной стеной ревущего огня.

— Прощай, моя яхта в Каннах, спи спокойно, дорогой товарищ Хаддад! — перекрикивая грохот пожара, проорал шедший за Пьером Лях, оглядываясь через плечо на охваченный пламенем остов инкассаторской машины, внутри которой сейчас плавились в деревянных ящиках полторы тонны швейцарского золота. — Клянусь честью, если мы выберемся из этой задницы живыми, я неделю буду пить только чистый медицинский спирт и плакать над фотографиями швейцарских банков!

До каменной лестницы, вырубленной в массивном гранитном быке восточного берега и ведущей наверх к скверу у старого здания министерства иностранных дел, оставалось пройти по карнизу не больше шестидесяти метров.

И тут Пьер, шедший первым, вдруг заметил странную перемену наверху.

Тяжёлые танковые пулемёты и автоматы десантников на блокпосту у площади Тахрир, которые последние двадцать минут молотили без единой паузы, внезапно замолчали все разом, словно по невидимой команде. В наступившей на секунду тишине, сквозь треск пожаров и вой тварей за огненной завесой на мосту, стало слышно, как на съезде с переправы с надрывным рёвом дизельных турбин сдают задним ходом многотонные «Абрамсы», с хрустом ломая гусеницами собственные баррикады из мешков с песком, а солдаты оцепления, бросая ящики с патронами и раненых, врассыпную бегут от берега в глубь каменных кварталов города.

Старый, вбитый годами войны инстинкт сработал у Дюбуа раньше, чем мозг успел сложить два и два. Пехота и танки никогда не бросают укреплённый рубеж перед мостом просто так — они уходят только тогда, когда по квадрату сейчас отработает своя же тяжёлая артиллерия или авиация.

Француз резко задрал голову вверх, глядя в просвет между стальными фермами моста на затянутое багровым дымом ночное небо над руслом Нила.

Оттуда, с юга, со стороны правительственных аэродромов Хелуана, разрезая низкие тучи смога ослепительными синими конусами форсажного пламени и перекрывая все земные звуки нарастающим, разрывающим барабанные перепонки сверхзвуковым громом турбин, прямо вдоль реки на бреющем полёте шла пара истребителей-бомбардировщиков F-16 египетских военно-воздушных сил.

Власти Каира поняли, что карантинные кордоны на мостах не удерживают двадцатимиллионный город от заразы, и приняли единственное доступное им военное решение — обрубить переправы вместе со всеми, кто ещё оставался на них.

— Воздух! — что было мочи гаркнул Пьер, срывая голос до хрипоты и толкая в спину идущего впереди Тарика. — Бегом на берег за гранитную опору, сейчас мост складывать будут! Бегом, мать вашу!

Наёмники рванули по узкому железному настилу с такой скоростью, словно у них за спиной открылись ворота самого ада. Никто больше не берёг силы и не смотрел под ноги: кованые каблуки ботинок грохотали по ржавой решётке, тяжёлое оружие и золотые слитки в ранцах нещадно били по спинам и бёдрам, а воздух в лёгких обжигал горло раскалённым наждаком.

Они успели долететь до конца металлического пролёта и спрыгнуть с карниза на широкую каменную площадку берегового устоя у самой воды, когда с пилонов ведущего истребителя, промелькнувшего над мачтами освещения тёмной хищной тенью, сорвались две тяжёлые полутонные управляемые бомбы с лазерным наведением.

Первая бомба вошла под острым углом прямо в центральный разводной пролёт моста Каср-эль-Нил, в тридцати метрах позади догорающего инкассаторского броневика, а вторая, секундой позже, с сухим сверхзвуковым хлопком пробила асфальт и стальные балки крайней фермы всего в сорока шагах за спинами бегущих наёмников, у самого соединения моста с береговой опорой.

Мир вокруг раскололся на части от чудовищного, ослепительного двойного взрыва.

Сначала ноги Пьера почувствовали, как под ними на полметра просел и содрогнулся вековой гранитный монолит набережной, а затем из-под мостового полотна вырвалось такое плотное, нестерпимо яркое бело-оранжевое пламя, что ночь на сотню метров вокруг превратилась в ослепительный полдень. Пятьсот килограммов взрывчатки в стальном корпусе за сотую долю секунды испарили многотонные клёпаные фермы из английской стали, вывернули из бетона чугунные опоры и переломили хребет старому каирскому мосту в двух местах сразу.

Дюбуа успел лишь схватить одной рукой за воротник разгрузки бежавшего последним Драгона и вместе с ним упасть лицом вниз за массивный каменный выступ парапета береговой лестницы, закрывая голову руками.

Ударная волна прокатилась над их спинами с рёвом тропического урагана. Горячий, сжатый как стальной поршень воздух сорвал с головы француза защитный шлем вместе с креплением ночного прибора, вдавил грудную клетку в холодный гранит так, что из лёгких со свистом вышибло всё дыхание, а сверху на распластавшихся людей обрушился настоящий камнепад из кусков раскрошенного асфальта, горящих автомобильных покрышек, покорёженного железа и тысяч тонн поднятой со дна реки воды.

Несколько долгих секунд Пьер не слышал вообще ничего, кроме тонкого, пронзительного колокольного звона в контуженных ушах и глухого стука собственного сердца где-то в горле.

Когда он наконец с трудом оторвал залитое речной водой и грязью лицо от каменных плит, кашляя от густой цементной взвеси, и приподнялся на одном локте, придерживая винтовку, глазам ветерана открылась жуткая картина.

Моста Каср-эль-Нил больше не существовало. На месте двух его центральных пролётов над чёрной, кипящей от падающих горящих обломков водой Нила зиял огромный стометровый провал, из которого в небо поднимались клубы бурого пара и дыма. Искорёженные стальные фермы с висящими на них гроздьями машин ушли на дно вместе с остатками генеральского золота и сотнями людей, а с оборванного края уцелевшей западной секции моста в реку продолжали с воем сыпаться горящие легковушки и охваченные пламенем фигуры заражённых.

В полукилометре севернее, там, где через реку проходила высокая эстакада моста Шестого Октября, в этот же самый миг взметнулись к небу четыре новых исполинских огненных столба — вторая пара бомбардировщиков методично и безжалостно добивала соседнюю переправу, отрезая центр города от западного берега и дороги на пирамиды Гизы.

— Все целы⁈ — прохрипел Дюбуа чужим, плохо слушающимся голосом, сдергивая с лица мокрую, забитую цементной пылью балаклаву с черепом и сплевывая на камни розовую от лопнувшего на губе сосуда слюну.

Первым из-под завала обломков и мокрых веток у стены зашевелился Драгон. Блондин с трудом сел на ступеньках, ощупал свою светлую шевелюру, густо засыпанную серым бетонным крошевом и речным илом, и посмотрел на командира совершенно шальными, но вполне живыми глазами.

— Если не считать того, что у меня в ушах сейчас играет похоронный марш Шопена на полную громкость, а в штанах плещется полведра нильской водички с головастиками, то жить буду, — проорал наёмник, оглушённый близким разрывом авиабомбы, и с тоской посмотрел на бурлящий водоворот посреди реки, где только что сгинул их броневик. — Но должен признать, Пьер, что египетские лётчики — редкостные свиньи! Утопить полторы тонны золота прямо у нас на глазах — это преступление против человечности, за такое надо судить в Гааге!