— Именно она, — подтвердил Тарик. — Там под видом реставрационных мастерских при старом монастыре Святого Георгия уже пять лет работает главная перевалочная база полковника Вэнса. Римские стены там толщиной в три метра из тёсаного известняка и обожжённого кирпича, под землёй — собственные артезианские колодцы, склады с топливом, генераторы и укреплённый радиоцентр, а во внутреннем дворе за башнями оборудована закрытая вертолётная площадка. Если кто-то в этом городе и способен продержаться неделю посреди такого безумия и вытащить нас отсюда по воздуху, то только люди Вэнса.

— Три метра римского камня и холодное пиво в подвале — это звучит куда лучше, чем прогулка по ночному бульвару в компании припадочных людоедов, — одобрительно кивнул Лях, проверяя, как ходит в набедренной кобуре его трофейный золочёный «Кольт». — Сколько туда топать пешком, если без остановок на осмотр достопримечательностей?

— По набережной Корниш по прямой около шести километров, — ответил египтянин, нахмурившись и глядя наверх, откуда с площади Тахрир доносились дикие, сливающиеся в один сплошной звериный гул вопли, звон бьющихся витрин и беспорядочные автоматные очереди отступающих полицейских патрулей. — Но по самой набережной или через широкие улицы центра мы не пройдём и полумили. Там сейчас открытое пространство, всё просматривается в свете горящих зданий, и толпы заражённых бегут как раз вдоль реки от площади. Нам придётся сначала забрать чуть севернее и глубже в застройку, уйти в старые ремесленные переулки на границе Булака и Азбакии, где мастерские жестянщиков и старые ткацкие склады, а уже оттуда, дворами и вдоль ветки наземного метро, спуститься на юг к Коптскому кварталу. Там улицы узкие, как щели, машины не проедут, и можно идти в тени крыш.

— Шесть километров с двадцатью четырьмя килограммами золота за плечами и полным боекомплектом по душным подворотням, — философски заметил Эль Турко, выплёвывая потухший окурок в воду и закидывая ремень снайперской винтовки на грудь, чтобы в тесноте сразу работать с короткого пистолета-пулемёта. — Отличная вечерняя прогулка для укрепления сердечной мышцы. Пошли, Пьер, пока эти ребята наверху не доели тех бедолаг у музея и не спустились к воде попить.

Дюбуа коротко махнул рукой, выстраивая походный порядок:

— Тарик идёт в головном дозоре в двух шагах передо мной, показывает повороты. За мной Матео со своей метлой двенадцатого калибра, дальше Турок, а Лях замыкает со своим пулемётом и смотрит нам в спину. На рожон не лезть, одиночных тварей по возможности обходить тихо или убирать ножами, свинцом без крайней нужды не сорить — на звук выстрелов в этих каменных колодцах сбежится полрайона. Двинули.

Они поднялись по узкой гранитной лестнице берегового устоя, осторожно выглянули из-за парапета и, воспользовавшись тем, что густой чёрный дым от горящего на площади правительственного автобуса ветер погнал вдоль берега плотной завесой, быстро, пригнувшись к самой земле, перебежали широкую полосу асфальта набережной, нырнув в спасительную темноту бокового проулка за зданием старой типографии.

Стоило им углубиться в старые кварталы за площадью на какие-нибудь три сотни шагов, как просторный европейский Каир с его широкими бульварами, пальмами и неоновыми вывесками отелей оборвался, точно отрезанный ножом.

Начался настоящий восточный лабиринт, который строился веками без всякого плана и геометрии: узкие, кривые улочки шириной в три-четыре метра, где облупленные четырёхэтажные дома из серого кирпича и глины нависали друг над другом деревянными закрытыми балконами-машрабиями так близко, что верхние этажи почти смыкались над головой, оставляя лишь узкую рваную полоску багрового от пожаров неба. Под ногами вместо асфальта тянулась утоптанная веками жирная земля вперемешку с битым ракушечником, металлической стружкой из токарных лавок и гнилыми овощными очистками, а из открытых люков ливневой канализации тянуло таким густым, кислым смрадом застоявшихся нечистот и тухлой воды, что даже привычный ко всему Матео то и дело сплевывал в сторону сквозь платок.

Электричества в квартале не было — видимо, трансформаторную подстанцию разнесли ещё днём во время первых бунтов, и в глубоких каменных ущельях стояла вязкая, липкая, как гудрон, темнота, которую лишь изредка прорезали тусклые оранжевые отсветы далёких зарева да догорающие в переулках остовы перевёрнутых мопедов.

Идти было тяжело. Духота между нагретыми за день стенами стояла невыносимая, пот градом катился из-под касок и платков, заливая глаза едкой солью, а тяжёлые ранцы с золотыми слитками и цинками патронов с каждым километром оттягивали плечи всё сильнее, заставляя ремни разгрузок впиваться в ключицы до онемения.

Но страшнее духоты и усталости были звуки, которыми жил этот погружённый во тьму муравейник.

За наглухо заколоченными ставнями верхних этажей, в глубине тёмных подъездов без дверей и за железными решётками подвальных мастерских не прекращалась глухая, отчаянная возня. Где-то совсем рядом, буквально за тонкой кирпичной стенкой соседнего дома, слышался надрывный плач ребёнка, звон падающей медной посуды и короткие, захлёбывающиеся крики людей, запертых в собственных квартирах наедине с обезумевшими родственниками. На перекрёстках в лужах рассыпанной муки и машинного масла валялись брошенные сандалии, разорванные женские платки и окровавленные обрывки одежды, но самих тел на мостовой почти не было видно, словно кто-то методично утаскивал и живых, и мёртвых с открытых мест в глубокие норы.

Дважды группе приходилось замирать в глубоких нишах за деревянными воротами старых столярных мастерских, пропуская мимо себя толпы заражённых.

И вот тогда Пьер, внимательно наблюдавший за улицей сквозь прицел своей винтовки, впервые заметил деталь, от которой у старого легионера между лопаток прошёл неприятный холодок.

Обезумевшие горожане — все эти бывшие лавочники, грузчики, домохозяйки и водопроводчики с белыми, вывернутыми глазами и чёрной пеной на подбородках — больше не метались по переулкам хаотично, как это было час назад у моста. Теперь они бежали по тёмным улочкам плотными, сбитыми стаями по двадцать-тридцать голов, причём все стаи двигались строго в одном направлении, словно стадо овец, которое невидимые овчарки гнали по заранее намеченному руслу.

Разгадка открылась им ещё через полчаса пути, когда Тарик вывел отряд из узкого прохода между мебельными складами на небольшую круглую площадь перед старой османской мечетью с обвалившимся от давнего землетрясения минаретом.

Шрам, шедший следом за проводником, в последний миг успел ухватить копта за ремень на плече и резким движением втянуть его обратно за каменный выступ водопроводной колонки, одновременно подавая остальным знак залечь в тени под навесом закрытой мясной лавки.

Посреди площади, освещённой догорающим двигателем перевёрнутого набок армейского джипа и жёлтыми фарами застрявшего в дверях пекарни полицейского автозака, сбилась в плотное кольцо толпа из четырёх десятков тех самых дёрганых, залитых чёрной сукровицей заражённых. Однако они ни на кого не кидались и даже не пытались грызть тела трёх убитых полицейских, лежавших у колёс машины: вся эта грязная, тяжело сопящая и роняющая на булыжник хлопья пены масса покорно топталась на месте, опустив головы и не смея переступить невидимую черту вокруг крыльца мечети.

Потому что на широких каменных ступеньках паперти, прямо в полосе яркого света от автомобильных фар, стояли трое совершенно иных существ.

Пьер плавно приложился щекой к прикладу FN FAL, ловя стоящие на крыльце фигуры в четырёхкратную оптику, и невольно прищурил левый глаз.

Судя по остаткам экипировки, ещё сутки назад эти трое были бойцами элитного египетского отряда по борьбе с терроризмом «Отряд 777» — на их широких, атлетически сложенных торсах сидели чёрные тактические комбинезоны из плотного номекса и разгрузочные жилеты с подсумками под магазины от немецких пистолетов-пулемётов, а на бёдрах виднелись пустые пластиковые кобуры. Но лица и открытые кисти рук этих бывших спецназовцев не имели ничего общего с раздутыми, синюшными физиономиями обычных уличных безумцев.