Это была идиллия, купленная ценой ее свободы.

Алина посмотрела на настенные электронные часы в форме звездолета. 22:30.

Оттягивать неизбежное было бессмысленно. Руслан не из тех, кто прощает трусость. Если она не придет сама, он придет за ней. И это будет намного хуже.

Она осторожно высвободила свою руку, поцеловала сына в теплую щеку, поправила одеяло и вышла из детской, плотно прикрыв за собой дверь.

В коридорах особняка горел приглушенный ночной свет. Дом казался огромным, безмолвным склепом. Каждый шаг Алины по мягкому ковролину отдавался гулким эхом в ее собственной голове. Она шла к хозяйской спальне на ватных ногах, чувствуя себя приговоренной, поднимающейся на эшафот.

Она толкнула тяжелые двустворчатые двери спальни и шагнула внутрь.

В комнате горел только камин. Живое, нервное пламя отбрасывало причудливые тени на стены и гигантскую кровать с темным шелковым бельем.

Руслан стоял у панорамного окна, спиной к ней. Он был уже без джемпера — только в темных брюках. В одной руке он держал стакан с янтарным виски. Лунный свет скользил по его широким плечам, прорисовывая рельеф литых мышц спины, исполосованных старыми шрамами, о происхождении которых Алина никогда не спрашивала.

Услышав звук закрывшейся двери, он медленно обернулся.

Его глаза в полумраке казались почти черными. В них плескалось не просто вожделение, в них горела тяжелая, темная, сжигающая всё на своем пути одержимость. Он сделал глоток виски, не сводя с нее немигающего, хищного взгляда, и поставил стакан на подоконник. Звон стекла о камень прозвучал как выстрел.

Алина замерла у дверей, вжавшись лопатками в прохладное дерево. На ней были те же брюки и блузка, в которых она приехала из больницы. Она не успела переодеться, да и не хотела. Защитный слой ткани казался ей последним рубежом.

— Он уснул? — голос Руслана был низким, вибрирующим, заполняющим собой всю спальню. Он сделал первый шаг к ней. Медленный. Размеренный. Шаг хищника.

— Да, — Алина сглотнула вязкую слюну, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. — Сразу же. Он очень устал.

— Отлично, — Руслан сделал еще шаг. Расстояние между ними неумолимо сокращалось. Воздух становился густым, наэлектризованным. — Значит, теперь наше время.

Алина инстинктивно вцепилась пальцами в дверную ручку за своей спиной.

— Руслан... — она попыталась воззвать к его разуму, к остаткам его человечности. — Мы можем просто... лечь спать? Как вчера? Пожалуйста. Я сделала всё, что ты просил. Я подписала бумаги, я переехала. Я твоя жена. Тебе не обязательно...

— Обязательно, — жестко перебил он, останавливаясь в полуметре от нее.

Жар его тела опалил ее даже на этом расстоянии. Терпкий запах ветивера ударил в голову, вызывая предательское головокружение. Он навис над ней, опираясь руками о дверь по обе стороны от ее головы, запирая ее в капкан своего тела.

— Ты моя жена на бумаге, Алина. Но этого недостаточно. Пять лет назад ты ушла из моей постели, забрав с собой то, что принадлежало мне. Моего ребенка и мою гордость. Сегодня ты вернешь мне долг. Полностью.

Его глаза гипнотизировали, парализовывали волю. Алина часто задышала, грудная клетка судорожно вздымалась. Страх смешивался с чем-то еще — с темным, пугающим откликом собственного тела. Тела, которое помнило ласки этих грубых, сильных рук, помнило вкус этих жестких губ. Это была самая страшная пытка: ненавидеть его и одновременно хотеть, чувствуя, как предательски слабеют колени.

— Ты сказал, что не возьмешь меня силой, — прошептала она, вскидывая подбородок и глядя ему прямо в глаза с отчаянным вызовом. — Ты сказал, что я сама захочу. Но я не хочу. Я ненавижу тебя за то, что ты со мной сделал.

Скулы Руслана напряглись. Взгляд вспыхнул опасным, яростным пламенем.

— Ненавидишь? — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись ее губ. Каждое слово было как удар хлыста. — Тогда почему твой пульс бьется так, словно ты бежала марафон? Почему твои зрачки расширены? Почему ты дрожишь, Алина, и это не от страха?

Он медленно, почти лениво провел костяшками пальцев по ее щеке, спускаясь к шее. Кожа Алины мгновенно покрылась мурашками, по венам словно пустили жидкий огонь. Она судорожно выдохнула, попыталась отвернуться, но он жестко перехватил ее подбородок, заставляя смотреть на себя.

— Твое тело честнее твоих слов, — прорычал он. Его свободная рука скользнула ниже, обхватывая ее талию, и резким, безжалостным рывком он впечатал ее в себя.

Алина охнула, столкнувшись с его твердой грудью, чувствуя каждым нервом его напряженные мышцы и тяжелую, пульсирующую эрекцию, которая упиралась ей в живот через ткань брюк. Воздух выбило из легких. Все ее попытки сопротивляться разбились вдребезги о первобытную, сжигающую химию, которая вспыхнула между ними, стоило их телам соприкоснуться.

— Пусти... — слабо выдохнула она, пытаясь упереться ладонями в его грудь, но пальцы предательски сжались, комкая ткань его рубашки, словно ища опору.

— Скажи мне глядя в глаза, что ты ничего не чувствуешь, — его шепот обжигал ее губы. — Скажи, что эти пять лет ты не просыпалась в холодном поту, вспоминая, как я касался тебя. Соври мне еще раз, Алина. Давай.

Она открыла рот, чтобы выкрикнуть отрицание, но звук умер в горле.

Руслан не стал ждать ответа. Он впился в ее губы с такой свирепой, голодной яростью, что мир вокруг Алины просто перестал существовать. Это не был поцелуй любви. Это был акт поглощения, доминирования и абсолютного права собственности. Его жесткий язык вторгся в ее рот, сминая сопротивление, подчиняя, забирая каждый вздох.

Она попыталась оттолкнуть его, зажмурившись от слез бессилия, но его руки блуждали по ее телу с пугающей, собственнической уверенностью, словно он заново изучал свою законную территорию. Пальцы с силой сжали ее бедра, приподнимая, заставляя обвить его талию ногами. Алина инстинктивно вцепилась в его широкие плечи, чтобы не упасть, и в этот момент ее предательское тело сдалось окончательно.

Прошлые обиды, страх, ненависть — всё сгорело в огне этого поцелуя. Она ответила. Со стоном, полным боли и отчаяния, она раскрыла губы шире, отдаваясь этому разрушительному водовороту. Ее пальцы зарылись в его густые темные волосы, притягивая еще ближе.

Руслан глухо зарычал прямо в ее губы. Этот звук, полный звериного триумфа, вибрировал в ее собственной груди. Он легко, не прерывая поцелуя, оторвал ее от двери и понес к кровати.

Мир завертелся. В следующее мгновение Алина оказалась на прохладном шелке, а Руслан навис сверху, вдавливая ее в матрас своим тяжелым, горячим телом. Его глаза, серые и смертельно опасные, смотрели на нее с нескрываемым торжеством победителя.

— Я же говорил, — хрипло произнес он, одной рукой срывая пуговицы с ее белой блузки. — Ты сама захочешь. Ты принадлежишь мне, Алина. До последней клетки. И сегодня я заставлю тебя забыть всё, кроме моего имени.

Утро ворвалось в спальню безжалостным, слепящим светом, прорезавшимся сквозь неплотно задернутые тяжелые портьеры. Лучи солнца скользнули по смятым темным шелковым простыням, словно высвечивая место преступления.

Алина открыла глаза. Тело откликнулось глухой, тянущей болью в мышцах — свидетельством той необузданной, дикой ночи, которая стерла в порошок все ее бастионы. Она лежала на животе, зарывшись лицом в подушку, пропитанную запахом ветивера, мужского пота и терпкой страсти.

Воспоминания обрушились на нее лавиной, заставляя щеки вспыхнуть от жгучего, невыносимого стыда. Она помнила всё. Помнила, как сдалась под напором его губ, помнила, как ее собственные руки жадно скользили по его литой спине, выгибаясь навстречу каждому его жесткому, властному толчку. Руслан не был нежным любовником. Он брал ее так, словно хотел выжечь на ее подкорке свое имя, словно пытался компенсировать каждую секунду из тех пяти лет, что они провели порознь. И самое страшное заключалось в том, что она отвечала ему с такой же исступленной, первобытной жаждой. Ее тело предало ее разум, расписавшись в абсолютной капитуляции.