Уже после плотного второго завтрака неспешно прогулялся домой, чтобы у подъезда встретить взлохмаченную женщину лет сорока пяти.

— Ты, что ли Кузнецов будешь? — Такую встречу нетрудно предсказать, потому диктофон уже работал. Наверняка, та самая гражданка Колоскова, что донос сочинила.

— А ты кто такая? Стукачка дворовая и ментовская? — наехал я со своей стороны, надевая лицо уголовника. Уж такую роль я умею играть для гражданских не хуже самих бандитов. Не давая продавщице-хамке прийти в себя, я продолжил свою роль, усиливая давление:

— Ты почему на меня донос написала? Кто тебя науськал, участковый? Или кто другой тебе деньги дал? Говори, быстро!

После таких слов хватило капельки моего внушения, чтобы мадам Колоскова потекла, как жидкое повидло. Она выложила под запись всё, что знала. Я даже заслушался. Но прервал исповедь, чтобы уйти домой, время подходило, мог позвонить Коржаков. Уже дома поставил микрокассету на перезапись и привёл информацию соседки в порядок.

Досталось всем, начиная от сына, дурака и лентяя, которому участковый который раз штраф выписывает (я не помню в те годы о штрафах от имени участковых, может, парень под видом штрафов деньги у мамаши вымогал). Потом понемногу досталось всем соседям, на все три подъезда оказалось ни одного нормального соседа или соседки. Далее досталось своим коллегам-ворам из магазина, начиная от поломойки, норовящей стянуть, что плохо лежит, заканчивая директрисой, увозящей домой полные сумки продуктов. Затем мадам перешла на участкового, который, сволочь, только деньги вымогает, дефицит с заднего крыльца покупает, а порядок во дворе не наводит. Мог бы хулиганов приструнить, что мочатся в подъездах. От участкового женщина почти мирно перешла к родному мужу, импотенту и алкоголику — супружеский долг не выполняет, сына не воспитывает, всё самой приходится делать в семье.

Хорошая исповедь, я чуть не расплакался напоследок, как тяжело мадам Колосковой живётся среди сволочей и бездельников, вперемежку с хулиганами. Но позвонил телефон, и пришлось срочно перемещаться в сторону улицы Поварской, дом девять. Там отработал и аккуратно вызвал Коржакова на разговор. В трёх словах доложил о вчерашнем инциденте и сразу выдвинул версию о внутренних врагах президента. Кому это выгодно? Потом добавил туда уголовников, пытающихся отжать меня, то есть лекаря, себе в рабы? Этого для начала хватило, чтобы закончить свои дела и «прекратить дозволенные речи», как говорила Шахерезада.

Прямо из квартиры президента я поехал на Горбушку, искать продавца мышеловок и заказывать тому пару крысоловок. Затем заехал на продуктовый рынок, где закупился овощами и фруктами, добавив сыр и мясо. Холодильник мой был почти пуст — непорядок. Пока вернулся домой, пока перекусил, снова телефонный звонок, пора на второй сеанс. Вернувшись от двух шефов, поужинал, посидел над учебником, там и день закончился. Вот и все мои выходные. Не сильно лучше рабочих дней. Но в эти рабочие дни я приступил к занятиям в моём третьем мединституте — Втором медицинском! С утра меня проинструктировал Ильин: когда мне выйти на крыльцо, где заберёт меня машина и когда отвезёт обратно на занятия. Сообщил, что с начальством института вопрос согласован.

Поэтому после утреннего свидания с начальством и Ольгой Михайловной, я сразу отправился на занятия. Успел ко второй паре, получил в деканате студбилет, доложился старосте группы и насладился учёбой, на полные две с половиной пары. Во время перемены меня действительно забрала машина, но возвращаться обратно смысла не было. Осталось заниматься самоподготовкой в кабинете, вплоть до вызова к шефу ближе к восьми вечера. Так и шла моя жизнь спокойно и размеренно больше месяца, чтобы в начале ноября я начал имитировать нехватку своих волшебных сил. Теперь, после моих оздоровительных и антипохмельных телодвижений, бодрости Ельцину и Коржакову хватало не на полдня, как раньше, а только на пару часов.

Клиенты сделали мне замечание, я принялся их обрабатывать минут по пятнадцать, имитируя изнеможение. Затем отказался от «калыма» с сотрудниками Белого дома. Через неделю извинился перед Ольгой Михайловной, которая перенесла мой отказ спокойно, словно ждала этого. Может, и ждала. Но к концу ноября я взмолился, чуть не плача. Сделал вид, что страдаю от нехватки своих ментальных сил, от того, что подвёл нашего президента. И предложил выход, чтобы всё время находиться рядом с президентом. Но не напрямую, чтобы не насторожить хитрого Коржакова.

— Давайте, я сяду рядом с Ольгой Михайловной. Буду делать вид, что помогаю ей. А каждый час начну приносить к Борису Николаевичу документы от секретаря. Неприметно буду класть их на стол, даже если будут посетители в кабинете, одновременно добавляя бодрости президенту? Никто не заметит, если я буду рядом находиться постоянно, — подсказал я идею полковнику. Тот помолчал и сделал вид, что принимает решение целых полмесяца. Но, в конце концов, усадил меня рядом с секретаршей.

Конечно, я мог воздействовать на моих высоких клиентов как прежде, и даже через стену. Но мне хотелось не только уволиться без скандала, но и принести помощь стране. Близились переговоры в Беловежской Пуще, когда три правителя — России, Белоруссии и Украины, подмахнут документы о взаимной независимости и расторжении Союзного договора. После чего открыто заявят о распаде Союза. Точное название и текст этих документов не знаю. Но в прошлой жизни читал, что Кравчук очень боялся, что Ельцин потребует отдать всю Левобережную Украину и Одессу с Николаевом. А тот, к удивлению хохла-бандеровца, даже о Крыме не вспомнил. Видимо, сильно напоили Бориса Николаевича, не зря он один выглядел растерянным при выступлении о распаде Союза, в отличие от Кравчука и Шушкевича, откровенно радостных.

Конечно, никто меня рядом с Ольгой Михайловной сразу не посадил. Меня по-прежнему продолжали вызывать в кабинет президента, когда появлялась нужда. Через неделю я уже перестал ждать результата от своего разговора с Коржаковым, занялся своей учёбой с мединституте, почти закопался в занятия и обильную литературу. Хорошо, хоть на практических занятиях в морге и с больными у меня не возникало проблем. Более того, на паре предметов мне удалось получить зачёты заранее, освободить себе время и почувствовать уверенность. Нет, не в завтрашнем дне, хотя СССР ещё существовал. А уверенность в нормальной сдаче зимней сессии. Вообще в сдаче сессии, хоть на тройки.

К тому же, до новых соучеников в группе и потоке, как до преподавательского состава дошли слухи о некоторых моих умениях. Правильно говорят, что Москва — большая деревня. Люди одного образа жизни и одной профессии почти всё знают о своих коллегах. Нет, никто не просил меня вылечить их, только многие стали со мной здороваться, даже совершенно незнакомые сотрудники и студенты. Тут я сам подсуетился, запустил слух, что все мои сокурсники ещё со времён медицинского училища не болели зимой, если со мной здоровались. А некоторые недоверчивые сотрудники и студенты созвонились с руководством Свердловского мединститута, услышали подтверждение необъяснимого факта и выслушали сожаление моим отъездом, статистика по больничным справкам студентов моего потока вернулась к прежним показателям.

После этих слухов я заметил, что преподаватели перестали относиться ко мне с высокомерием столичных жителей. Тем более, узнав мой статус советника президента России, перестали откровенно заваливать на зачётах и экзаменах. Натягивали мне троечки, ехидно улыбаясь. Подействовала моя оговорка о том, что планирую после диплома работать санитарным врачом в провинциальном районе, когда и если меня уволят со случайной должности советника президента. «По секрету» я обмолвился, что в своё время был с Ельциным на баррикадах Белого дома, за что тот меня и отблагодарил нынешним положением. Равнодушное отношение ко мне после таких слухов только усилилось, дав мне возможность чаще уезжать по делам службы.