— Как тебя зовут, мальчик, что вы хотели со мной сделать?

Заскулив от небольшой порции боли в сжатой руке, парень выпалил, как из автомата:

— Я — Толик Колосков из тринадцатой квартиры. Мы хотели тебя только побить, сволочь ты. Да деньги отобрать, понял? Ты, гад такой, завтра у меня в ногах будешь валяться! Знаешь, кто мои родители?

Типичное поведение трусливого маменькиного сынка. Ничего нового. Но я счёл нужным уточнить:

— А как зовут твоих родителей, кем они работают?

Тот зачастил, наверняка удивлённый собственным красноречием:

— Папа — Олег Витальевич, работает инженером на ЗИЛе, а мама продавец в соседнем магазине.

Я оставил парня сидеть, слегка усыпив его на десять минут, он и не заметит, что спал. Всё свалит на растерянность. Мне пришла пора заняться подельниками этого хама, они уже начали оклёмываться.

Каждый из них назвал свои имя и фамилию, признался, что собирались втроём меня побить и ограбить, и всё под запись. После чего назвали свои адреса и данные родителей, их места работы. Собственно, больше от них мне ничего не понадобилось. Хотя нет, перед уходом я спросил у каждого по отдельности, бил ли я его. И получил одинаковые ответы, что никто не бил и никаких побоев не наносил. Они все трое здоровые без всяких ссадин и синяков. Закончив запись своей страховки, я отпустил хулиганов и вернулся домой. Вечер уже подходил к девяти часам, но первым делом я переписал откровения хулиганов на пустую кассету двухкассетного магнитофона. Сейчас такое время, что люди без двухкассетника чувствуют себя голыми. Да и соскучился я по ним в своём двадцать первом веке.

А шнур для переписки мне продали вместе с диктофоном и запасной микрокассетой. Вот, пока записанные разговоры переписывалась на обычную компакт-кассету, я приготовил ужин и уселся за стол. Вышло так, что я закончил ужинать одновременно с окончанием записи. Положив диктофон обратно в карман курточки, решил поспать, но вспомнил про очередную отраву, купленную для подозрительно большой стаи крыс. Почти неделю травлю, всё не заканчиваются. Придётся искать или заказывать крысоловку, желательно две. Завтра же поеду на Горбушку, видел там мужчину, торговавшего самодельными мышеловками. Думаю, согласится сделать мне пару более крупных ловушек.

Только я стал засыпать, раздался звонок в двери. Неужели вызов к клиенту? Так у меня телефон есть. Поднял трубку — гудит. На всякий случай, надел спортивные штаны и подошёл к двери. Взглянул в глазок, его-то я поставил первым делом. Какой-то офицер милиции с папкой руках стоял у моей двери. Типичный участковый, больше никого нет с ним, ни дружинников, ни понятых, и решил открыть. Надеюсь, за углом никто из группы захвата не прячется? Действительно, старший лейтенант оказался один, никто на меня не набросился.

— Чего случилось? — буркнул я негромко, показывая, что спал.

— Старший лейтенант Подшивалов, разрешите пройти, — шагнул вперёд офицер.

Я накинул курточку, чтобы не блистать голым торсом, в кармане надавил кнопку диктофона. В это время участковый устроился за столом, выложил на него планшет, из которого достал бумажку, заполненную мелким почерком. Скорее всего, заявление на меня, только интересно — от кого?

— Ваши документы? — начал с формальностей старший лейтенант. Записал мои данные, удивился прописке на Урале, не в Москве. Попытался сурово свести брови и грозно спросил:

— Когда прописку поменяете? Пока делаю вам устное предупреждение, через неделю не пропишетесь — оформим протокол.

Врёт, конечно, но на гражданских такой суровый вид действует.

— Хорошо, постараюсь. — Я забрал свой паспорт и положил его в карман курточки. В это время участковый вытащил протокол объяснения и приготовился писать. Я сделал испуганный вид и спросил: — В чём дело? Что случилось?

— Непорядок, гражданин Кузнецов, живёте недавно, а уже на соседей нападаете, хулиганите. Заявление на вас поступило.

Классическая фраза, с которой когда-то и я начинал разговор с подозреваемыми. Но я продолжил играть свою роль и спросил, изображая испуг:

— О чём заявление? Я ничего не делал, никого не видел.

После чего стал внимательно приглядываться к действиям участкового. Тот просмотрел листочек с рукописным текстом и перевернул его, дочитывая окончание с подписью. Никакой печати там не было, ни большой, ни маленькой. То есть бумажка не зарегистрирована в милиции — ни как заявление о преступлении, ни как сообщение о происшествии. А зашёл ко мне участковый с целью вымогательства либо вербовки. После чего я отдам ему деньги и напишу нужную расписку, а старший лейтенант за углом изорвёт этот листочек. Я же плотно подсяду на его крючок, чтобы либо платить ему регулярно деньги, якобы за спасение от тюрьмы. Либо стучать ему на всех соседей, скорее всего, то и другое одновременно.

Что скажу, молодец! Профессионал высокого класса, если не будет вымогать деньги. А уж после вымогательства будет профессиональным преступником. Надо послушать его предложение, вдруг это честный работяга и просто меня вербует? Дальше пошло наезженным путём, только в более резвом темпе, чем у нас в провинции. Я бы сначала поинтересовался, где работает клиент, вдруг он тоже мент? Формально старший лейтенант должен был узнать во мне собрата, как мы все узнаём уголовников. Или ему давно наплевать, где и кем работает его будущая жертва? Так и оказалось, как я предполагал.

— Вот заявление гражданки Колосковой о том, что вы избили её сына Анатолия. Вымогали у него деньги и всё такое прочее. Сегодня возле своего подъезда. Что вы на это скажете? — Подшивалов засунул заявление в планшет и положил свои руки сверху, на стол. Внимательно упёрся в меня взглядом. Видимо, дату рождения в паспорте не прочитал, считает меня молодым студентом, которым я выгляжу.

— Ничего не скажу. Почему какая-то Колоскова пишет заявление о побоях её сыну? Он, что? Умственно отсталый или несовершеннолетний? Где заявление от потерпевшего? Завтра на меня прохожий напишет, что я тебя, лейтенант, избил. И что? Тоже придёшь меня опрашивать? Нет потерпевшего, нет преступления, Подшивалов, приходи с заявлением от этого избитого, можешь не ходить, лучше вызови меня повесткой, фамилию мою знаешь. Я с адвокатом сразу приду, втроём веселее разговаривать. Заодно спросим, откуда гражданка Колоскова знает мой адрес, если я тут неделю живу, не прописан и никого из соседей не знаю? Адвокату моему будет очень интересно. Да, не забудь зарегистрировать заявление Колосковой, я завтра позвоню в твой райотдел, проверю. Вдруг ты ещё и преступления укрываешь? Вместе по этапу пойдём, брателло! — В мою задачу входило вывести Подшивалова из себя и посмотреть на его реакцию. Вдруг он такой наглый, что начнёт меня бить? Или с подельниками-участковыми через час придёт меня избивать? Всё же о московской милиции я мало хорошего слышал. И мне удалось это сделать в полной мере.

— Ты, сука, чего такой наглый? Посидишь в обезьяннике сутки и успокоишься, когда обоссышься в штаны не по разу!

Моя речь вывела участкового из себя окончательно. Особенно намёк на укрывательство преступлений. Это самая большая и реальная угроза для оперативников и участковых. Видимо, он решил действовать по самому суровому варианту. Не просто выбить из меня деньги, но и пропустить через все круги ада для задержанных. Сутки в клетке без возможности выйти в туалет, потом многократные избиения униженного парня, обмочившегося неоднократно. Потом пройдёт и вымогательство, поданное в качестве альтернативы годам за решёткой. Собственно, этого уже достаточно для моего куратора.

Я легким приёмом уронил Подшивалова на пол лицом вниз, встал коленом ему на спину и постарался применить внушение, чтобы старший лейтенант выложил все свои грехи за последнее время. Начиная, конечно, со сфабрикованного заявления, написанного его агентессой Колосковой, и о своём намерении обобрать меня. После чего его желание в отношении меня изменилось на избиение и унижение в опорном пункте милиции. Лишь после этого участковый вкратце перечислил все свои прегрешения за последнее время, то есть избиения, вымогательства, даже пару изнасилований и одну отобранную квартиру.