Пока сажал в лодку деда и Вьюшу, разбивал лед и толкал лодку, потерял время. Повернулся с топором – из тумана совсем близко выскочили всадники. Свобода только поманила.

Отталкиваю от берега лодку. Машу руками – уплывайте!

Сам поворачиваюсь с топором к всадникам. Жаль, не успел взять с саней самострел. Ну что, топор, пора. Надеюсь, успею покончить со старшим до развоплощения.

Поднимаю топор и откидываю с головы капюшон. Всадники застывают, на лицах замешательство. Вид у меня, должно быть, дикий.

Крепкая рука хватает сзади топор за обух, сжимает его тисками.

– Погоди, малыш.

Мне не надо оглядываться, чтобы понять, кто это. От них веет жаром, слышно, как с мокрой одежды стекает вода. Это их всадники увидели. Они в тонком облаке тумана, сродни тому, что играл в прятки со старшим.

Пришли все-таки. Почуяли, что я в беде. Я-то думал, они на эту сторону реки никогда не переберутся.

Старший и сторожа мгновенно разворачиваются и исчезают в лесу.

Все получилось.

Сзади меня обнимают тонкие Вьюшины руки. Они с дедом так никуда и не уплыли.

И тут Вьюша наконец-то заговорила. Притянула к себе мою голову, шепчет:

– А глаза-то у них желтые, как у тебя. Но я их не боюсь. Совсем.

Киваю ей. Туман над рекой окончательно раздергивается, открывая горы.

Всякий раз, отправляясь в странствие, я перечитываю этот дневник, дабы не забывать, что суть вещей не всегда такова, какой кажется, а сокрытое от глаз зачастую значит больше, чем видимое.

Личный дневник Сергия Акакиевича Смолова, лейб-медика императорского двора.

Выписка из УКАЗА ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

«…Всемилостивейше повелеваем назначить лейб-медика Нашего двора, доктора медицины и алхимии, Сергия Акакиевича Смолова, в силу особых обстоятельств и по рекомендации Медицинской коллегии, главным ученым советником в экспедицию на бриге «Надежда», дабы исследовать Предпоследнее море, кое доныне остается загадкою.

Целью сей экспедиции определяется поиск кратчайшего пути к заморским колониям, изучение природных свойств Предпоследнего моря, составление карт и предписаний для безопасного мореплавания.

По завершении экспедиции доктору Смолову надлежит представить подробный отчет Нам лично.

В случае благополучного возвращения и успешного исполнения возложенного на него поручения доктору Смолову будет даровано Наше высочайшее благоволение, а также иные милости, соразмерные его заслугам.

Сей указ вступает в силу немедленно…»

«Друг мой, Сергий Акакиевич, приказ Ее Величества ошеломил меня своей неожиданностью.

Впрочем, размышляя о причинах оного, я осознал, что нам нечему удивляться. Вы слишком быстро и высоко взлетели, к тридцати годам став лейб-медиком при цесаревиче, – такого успеха двор не прощает. Враги нанесли вам сокрушительный удар: слухи о продаже аптекарских патентов дошли до монарших ушей. А ссора с княжной Софьей Дмитриевной только ухудшила ваше положение (государыня души не чает в крестнице и никому не прощает ее слез).

Я всячески пресекал гнусные сплетни, но я, увы, не всесилен. Вы вправе считать сию экспедицию ссылкой, но не спешите отчаиваться, помните, что в столице остается верный друг, готовый поддержать вас в трудную минуту.

Позвольте дать совет, коими вы прежде дорожили и никогда не пренебрегали: уезжайте немедля. Со временем завистники умолкнут, и к вашему возвращению я вновь расположу к вам Ее Величество.

Пребываю с искренней привязанностью к вам,

Иоганн Готлиб,

лейб-медик Ее Императорского Величества»

«Господин Смолов,

едва ли я смогу выразить словами все то, что творится у меня на душе.

Вы подлец! Я обманулась, приняв за искренность ваши признания. Мне стало доподлинно известно, что вы волочились за всеми фрейлинами Ее Величества, выбирая ту, через которую упрочили бы положение при дворе. Теперь я понимаю, что ваш интерес ко мне произошел от чрезмерной амбиции, впрочем о чем еще может мечтать человек вашего положения?

Ослепленная чувствами, я не заметила коварства. Вы выбрали меня лишь затем, чтобы через родство с князьями Барятинскими вознестись на небывалую высоту. Но вы просчитались. Я никогда, слышите, никогда не стану вашей женой! Мне претит сама мысль видеть вас подле себя. Вы чудовище! И я молюсь о том, чтобы нашлась сила, способная остановить вас.

Не утруждайте себя объяснениями и не ищите встреч со мной.

С.»

2 июня

Выписку из Указа и письма я вкладываю в дневник как напоминание о моей опале. Все, к чему я долго стремился, рухнуло в одночасье, стоило мне, отвергнув разум, поддаться чувствам. Та, ради которой я рискнул всем, презирает меня и попрекает худым происхождением. Вы, Софья Дмитриевна, лишь избалованная девица, неспособная понять чужой души. Друг мой Готлиб, вы не выступили в мою защиту, убоявшись гнева государыни, так пусть это письмо навсегда останется немым свидетелем вашей трусости. Завистники и недоброхоты, шептавшиеся за моей спиной, знайте: я не сдался! Преуспев в экспедиции, я вернусь, и вы пожалеете о каждом брошенном в меня камне.

6 июня

На сборы мне дали всего три дня, и сегодня с рассветом мы отплыли. И хотя я знал, что все покинули меня, я тщетно надеялся увидеть на пристани знакомые лица: отца, друга, любимую…

Бриг «Надежда» больше похож на галеру, чем на корабль, отряженный государыней в экспедицию. О его состоянии судить не смею, лишь по сильному запаху смолы могу предположить, что еще недавно он был на верфи, но команда мне решительно не нравится. С первых же минут я ощутил враждебность, неустанно преследовавшую меня и при дворе; лишь один юнга выдавил едва заметную улыбку.

Вечером меня вызвал к себе капитан Брегов. Карл Августович склонился над столом, заваленным бумагами и картами, и раздраженно перекладывал их из стороны в сторону.

– Господин Смолов, к делу! Прескверно, но команду сколотили наспех, как забор из гнилых досок. В жизни не видел такого отребья. Я разберусь, кто на что годен, а вот…

Он резко кашлянул, посмотрел на платок и продолжил, пренеприятно картавя:

– Не хватало еще, чтобы кто-нибудь приволок на борт тиф, или помер от цинги, или еще что… Осмотрите всех!

– Вас тоже?

– Всех! Шестьдесят пять человек, писарь выдаст список. У вас шесть дней!

NB: меня не покидает мысль, что имя капитана мне знакомо.

9 июня

Никто не смеет противиться приказу капитана, но на осмотр ко мне идут, как на казнь. Боязливая подозрительность команды от моих расспросов лишь усиливается, потому отвечают мне неохотно, порой даже грубо. Только юнга Алешка не разделяет общего настроения и охотно делится всем, что у него на сердце. Даже нужда и голод не отучили открытого, приветливого паренька радоваться самым простым вещам – бликам солнца на воде или доброму слову.

В первую же встречу он рассказал мне о своей жизни со всей искренностью, на которую был способен.

– Это я потом бродяжил. Сначала у дядьки при кузне жил. Как мамка померла, он меня к себе забрал. У него хорошо было, только колотил часто, чуть до смерти не зашиб. Ну я и убег. Только одному совсем худо.

– Как же ты оказался здесь?

– Повезло-о-о… – расплылся в улыбке Алешка.

– Не хочешь обратно, на сушу?

– Не-а, зачем? Здесь кормят и не бьют почти. Чего еще надо?

Я не устаю удивляться тому, какое разное у нас понимание счастья.

12 июня

Едва завершив осмотр команды, я доложился капитану:

– Цинги, тифа, поносов и прочих телесных недугов не обнаружено. Я нашел следы старых ран, несколько грыж, легкое истощение или, наоборот, полноту, но заболеваний, кои могут навредить в путешествии, нет.