Сквозь толщу воды ощущаю, как горные духи пытаются высмотреть меня в воде. Да только им это не под силу. Я им не дамся, слишком хорошо знаю реку, валуны на дне, течения, которые, если нужно, унесут меня с глаз долой за считаные минуты.

Если они из племени, бросившего меня умирать двенадцать лет назад, то они просто не имеют права следить за мной и что-то обо мне знать.

Утром готовлю старику завтрак. Он ослаб в последнее время. Если бы не я, он бы давно умер. Он прожил одиночкой, никто из деревни даже и не догадается прийти и спросить, не нужно ли ему чего. А он сам, гордый, никого бы просить о помощи не стал. Он и меня не просит. Только ворчит, когда заставляю его встать с постели и подойти к очагу. Иногда просто переношу его к огню. Я сильный, гораздо сильнее, чем любой ребенок моего возраста. И высокий.

Охотиться мне легко, я нахожу тропы животных, хорошо стреляю из самострела. Но убивать их не люблю, поэтому предпочитаю рыбалку. Еще знаю ручьи, текущие с гор, на той стороне реки. По их берегам водятся особенные камни. К предгорьям люди не ходят, я один брожу по ночам. На камешки у меня чутье, беру только те, что мельник называет драгоценными. Он соглашается обменивать их на муку. Остальные не трогаю, пусть лежат на тех местах, какие они сами для себя выбрали. Ждать очереди на муку от старшего, который на все в деревне наложил лапу, не собираюсь. Сами справимся. Мы со стариком вольные люди.

Помогаю деду добраться до огня, даю в руки тарелку. Пока ест, дотрагиваюсь до его плеча и задаю вопрос у него в голове:

– Дед, когда ты нашел меня, на мне или рядом со мной не было никаких знаков или особых вещей?

Старик кашляет, когда слышит вопрос. Не ожидал, что мой голос прозвучит у него в голове. В глазах испуг.

– Дай-ка мне вон тот ящик. – Отдышавшись, старик пальцем указывает на ящик, где хранит рыболовные крючки, гвозди и всякую металлическую мелочь.

Там, среди всей этой ржавчины, находит на самом дне плоскую деревяшку, на которой вырезан знак нашей деревни, заляпанный черными пятнами. Такой знак висит на шее у старшего как знак власти.

– Вот этот был знак, но не на тебе. Где я тебя нашел, там кровью всё пропиталось, черной, не людской. А в кустах вот этот знак, с оборванным ремешком. Ума не приложу, как он там очутился. Знак-то старшему принадлежал. Я тогда подумал, что из дома старшего какая-то женщина беременная, или с ребенком, сбежала, а в лесу ее нечисть задрала. Ты в снегу, в черной луже лежал. Кровь эта яму в снегу проела, и ты из ямы кричал. Голый был, но на ощупь горячий. Не стал тебя старшему отдавать, нехороший он человек.

Дед начинает задыхаться. Слишком много сказал, все на одном дыхании. Нельзя ему волноваться, сердце слабое.

Беру его за руку.

– Тихо, – говорю ему в голове. – Все понял, не волнуйся. Ешь давай.

Слегка сжимаю его руку, заставляя сердце биться спокойнее, не трепетать, как птица, готовая выпорхнуть из надоевшей клетки. На самом-то деле я далеко не все еще понял, но старика пока беспокоить нельзя.

Беру рыболовные снасти и ухожу на речку. На самом деле, это видимость для старика. Снасти в шалаше оставлю, а сам в деревню пойду, к Вьюше, рыбу вечером добуду.

Пока иду, вспоминаю его слова. Черная кровь – кровь нечисти. Ошибаешься, дед. Это у меня черная кровь, а я разве нечисть? И та кровь подо мной – скорее всего, кровь моей матери. Такая же черная и горячая, как и моя. Иногда по ночам, на грани яви и сна, мне даже кажется, что слышу ее крик. Она с кем-то боролась, истекая кровью. Интересно, кто в те годы был старшим в деревне?

Наверное, такие, как я, обладают памятью уже с рождения, потому и помню смутно материнский голос. Кстати, почему я лежал в снегу голым? И даже если моя мать погибла, куда подевалось ее тело?

Вьюшина мать возится у колодца, наливает в ведра воду. Кричит:

– Вьюшу больше не ищи, Немой. У старшего она теперь живет. Забрали ее. К старшему тебе хода нет. И вообще – шел бы ты отсюда.

Останавливаюсь и стою как вкопанный. Плевать на Вьюшину мать. Она считает меня убогим, которого ее дочь из жалости привечает.

Но, получается, я Вьюшу потерял, вот в чем беда. Надо было раньше, самым ранним утром прийти. Она заперта теперь в доме за множеством засовов, под охраной здоровенных верзил у ворот.

Весь день хожу вокруг дома старшего. Забор прочный. К ночи понимаю, как проникнуть внутрь. Пора проверить, на что я способен, если действительно имею отношение к горным духам.

Но сначала накормлю старика. Иду к реке – та потихоньку затягивается льдом ближе к берегам, где поток слабее. Интересно, мои рыжеволосые родственники еще там, на другой стороне? Костер свой уже разожгли?

Под утонувшими корягами в пещерах, прорытых рекой, дремлют, скованные ледяным сном, самые крупные рыбы. Они никак не ожидают, что чей-то взгляд проникнет во тьму потаенных мест, а пальцы крючками вопьются в жабры.

Сражаясь в воде со взбесившейся рыбиной, представляю себе, что сжимаю горло старшего. Его ледяные глаза навыкате наливаются кровью, грудь вздрагивает от напряжения, а потом опадает, вминается в спину под моими руками.

Выходя на берег, скриплю зубами, но сквозь яростный шум крови в ушах слышу голос матери: «Нельзя». Нельзя? Почему это нельзя? И откуда вдруг ее голос в голове?

Топориком, припасенным в шалаше, отрубаю рыбине голову. Одним ударом. Все, на том успокоился. Действительно нельзя. Нужно соображать, чтобы пробраться к старшему в дом, а стук черной крови в ушах только мешает.

Чтобы окончательно прийти в себя, развожу костер, разделываю рыбу и начинаю жарить на камнях. Заодно сушу одежду. Поджарю рыбу наполовину, а потом старик в сковороде на очаге дожарит. Он любит готовить, пусть порадуется.

И радуется. Хлопочет над сковородкой, ожил.

– Дед, кто был старшим в деревне, когда ты меня нашел? – спрашиваю старика, тронув за плечо.

Старик заметно вздрагивает. Ему еще надо привыкнуть к тому, что я могу говорить в голове. Горные духи как-то умеют это делать, не прикасаясь друг к другу, мне пока такое искусство не под силу. Мне нужно коснуться человека, чтобы к нему обратиться. Если бы не Вьюша и не горные духи, я бы деда тревожить не стал, но сейчас очень надо.

– Так нынешний старший уже тогда старшим был. Он на всех советах как-то побеждает, его всегда выбирают. Уж кто так его любит, не знаю. Или от страха, что ли, за него руку тянут.

Скоро наступит самый темный час ночи, наблюдаю за домом старшего. Дремлю, сидя за большим дубом, примостившись между корней. Жду, когда уйдет свет луны, чтобы позвать желтые глаза.

Все, что дальше, – дело ловкости и силы, а этого мне не занимать, даром что ветки дуба почти касаются забора, а ставни чердачного окна имеют щель. Все защиты дома рассчитаны на людей – не на таких, как я. Да и ледяная ночь мне на руку.

Дом огромен, и понять, где живут служанки, сложно. Если бы не секретные глаза, до утра бы провозился, бродя по дому. Что-то вроде настойчивого зова приводит меня к комнате, которую определяю как главную спальню. Дверь заперта изнутри, но я теперь знаю расположение комнат, потому из чердака вылезаю наружу и с крыши по веревке добираюсь до нужного окна.

Ночь черна без звезд, ветер колет ледяными иглами. Заставляю тело раскалиться и прижимаю горячие ладони к заиндевевшему стеклу. Наверное, я похож на летучую мышь – вампира из сказки, припавшего, расправив крылья, к чужому окну.

Сквозь проталины на стекле от горячих ладоней желтые глаза обшаривают комнату. На огромной постели вздулось тело старшего, волосатая рука выползла из-под одеяла. На полу гора одежды. На столике под самым окном нож в ножнах и знак старшего, такой же, как тот, что у меня в кармане, только новее. А еще камень на цепочке. Знакомый. Вспоминаю, что не раз видел его на груди у старшего. Такими же камнями, желтыми с серебряными прожилками, играли горные духи. Получается, это не случайный камень. Особенный, как-то очутившийся в руках у старшего.