Признаюсь, состояние команды меня порадовало, ибо при знакомстве она произвела на меня тягостное впечатление и я готовился к худшему. Успех в экспедиции – добрый способ вернуть расположение государыни, и я намерен бороться со всем, что может этому воспрепятствовать.

Мое воодушевление не укрылось от капитана, он смерил меня взглядом и премерзко хмыкнул, но сказал только:

– Отменная работа! Нам не нужны неожиданности. На «Ревущем» умерло пятеро, прежде чем мы распознали лихорадку.

Наконец я вспомнил, отчего его имя показалось мне знакомым. Осенью в свете шептались о скандале на фрегате «Ревущий». Увлеченный Софьей, занятый новыми снадобьями, я был далек от сплетен и едва ли смогу точно повторить, что именно обсуждали при дворе. Кажется, говорили, что по вине старшего офицера погибли капитан и часть команды.

Правдивы ли слухи? Не знаю, но меня не интересуют чужие тайны, да и свои я раскрывать не желаю, пусть они покоятся под парусами «Надежды».

14 июня

Не проходит и дня, чтобы я не думал о доме. С каждой пройденной милей во мне крепнет яростное желание не просто возвратиться, а с триумфом ворваться в столицу, чтобы все, кто отвернулся от меня, осознали глубину своего заблуждения.

Команда по-прежнему настроена недружелюбно, сблизиться мне удалось только с корабельным писарем Хлебниковым и Алешкой.

Лукьян Панкратович, как и я, непривычен к морю. Что за безумец поставил старого мельника вести судовой журнал? Вечные жалобы Хлебникова на качку, солонину и прочие «неудобства» могли бы раздражать, но по-человечески мне понятны. К тому же наши редкие беседы скрашивают мое вынужденное одиночество.

С Алешкой мне проще. Рано оставшись без родителей, он тянется к каждому, кто готов отнестись к нему с участием, и с благодарностью принимает любые крохи заботы. В свободную минуту он бежит ко мне, чтобы вновь приобщиться к естественной истории. Его жажда знаний напоминает мне того мальчишку, каким я был когда-то, целыми днями просиживая над книгами. Алешка смышленый, схватывает все на лету и быстро запоминает.

NB: обучить его грамоте.

18 июня

Сегодня с рассветом мы вышли из порта К.

Квартирмейстер пополнил судовые запасы и по моему требованию закупил перевязочные средства и рассасывающие притирки. Постоянные стычки на борту (за двенадцать дней пути матросы уже семь раз заводили драку) добавляют мне работы. Капитан пытается навести порядок поркой, но это лишь множит моих пациентов и усиливает сходство брига с галерой.

Боцман Криволапов прав: «Пока не притрутся – драки неизбежны».

Для собственных нужд приобрел хирургический атлас и микроскоп, истратив на них значительную сумму.

NB: в следующем порту купить новые скальпели.

22 июня

Наблюдая за командой, я утверждаюсь в мысли, что матросы более суеверны, чем крестьяне из самой глухой деревни. Да и господа офицеры не уступают им – у каждого на шее по «всемогущему» амулету.

Предрассудками, прежде всего, объясняется неприязнь ко мне со стороны остальных. По неведомой причине моряки опасаются цифры «шесть», считая ее дурным знаком, а наша экспедиция состоит из одних шестерок. Писарь рассказал, что известие о дате отплытия команда встретила неодобрительно и даже просила отчалить хотя бы на день позже, а узнав о моем назначении, и вовсе зароптала. Я стал шестьдесят шестым человеком на борту!

Почти ежедневно слышу я рассказы о русалках, которые берут в мужья опытных моряков, о сиренах, заманивающих в бездну одинокие суда, о кораблях-призраках. Но более других меня впечатлила легенда о морском чудовище, настолько огромном, что щупальцы его могут опутать фрегат, и настолько кровожадном, что усмирит его лишь человеческая жертва.

Мне остается надеяться, что команда не выбросит меня за борт в припадке мракобесия.

23 июня

Всякий раз, беседуя с писарем, я удивлялся, почему он единственный на корабле не верит в россказни о подводных тварях. Сегодня я наконец понял, что он просто не успел заразиться суевериями.

Лукьян Панкратович прожил на суше почти полвека и ни за что не вышел бы в море, если бы не острая нужда в деньгах. Вот и нынче о корабельной жизни он говорил сдержанно, зато с удовольствием вспоминал прошлое.

– Мельница Хлебниковых – лучшая в губернии. А все потому, что мы особый секрет знаем! Пуще глаза его бережем, из рода в род передаем, – шептал писарь, потирая ладони, будто на них до сих пор лежала свежая мука.

Но вот старший сын вырос и отказался жить по-старому, по-новому решил работать. Такого Лукьян Панкратович стерпеть не смог и выгнал непутевого сына из дому.

– Ждал, что он одумается да вернется, а он, негодник, где-то деньги раздобыл и свою мельницу пустил. И дела-то у него справно пошли…

Чего Хлебников только не придумывал, доказывая всем, что его мельница лучше новой. Так увлекся кознями сыну, что совсем работать перестал, в долги влез, вот и пришлось на судно наниматься.

– Оставьте его, Лукьян Панкратович, – сказал я, вспоминая споры с отцом, который тоже отказывался понять меня. – Он не должен быть вашим подобием, пусть идет своей дорогой.

– Своей дорогой? Ишь удумал! Жалование получу – ужо я ему покажу.

Глядя на Хлебникова, я все чаще думаю об отце. Насколько же они похожи! Даже судовой журнал, исписанный размашистым почерком, напоминает старые аптекарские тетради.

28 июня

Не успели мы выйти из порта П., как ко мне привели впередсмотрящего Ивана Кречетова. Пациент пребывал в крайнем смятении: жаловался на лютую головную боль, головокружение, тошноту и рвоту желчью. При опросе я выяснил, что накануне он получил удар по голове во время свалки с береговыми.

Я прописал ему кровопускание из правой руки для отведения дурных соков и облегчения головной боли, холодные уксусные примочки на лоб и тугую перевязку головы мокрой холстиной.

По приказу капитана я вновь приступил к осмотру команды.

30 июня

На сей раз матросы и офицеры идут ко мне охотнее. Моряки находятся в обычном своем состоянии, кроме упомянутого Кречетова, да и тому на второй день стало легче. Удаление избыточной черной желчи, охлаждение горячих соков и восстановление циркуляции пневмы принесли свои результаты.

Вчера лейтенант Любимов с легкостью выложил сплетни о господине Брегове (кажется, ни офицеры, ни матросы не питают уважения к капитану).

– Второй осмотр за месяц! Он совсем голову потерял от страха.

– Не преувеличивайте, Роман Орестович, разумная предосторожность, не более.

– Полно, доктор, господин Брегов боится заразы, как сухая палка огня. И бунт на «Ревущем» тому отличный пример. Вы не слышали о том? Когда капитан фрегата «Ревущий» и часть его команды подцепили лихорадку, старший офицер Брегов ссадил всех недужных на островах.

2 июля

После ужина меня вызвал к себе капитан и велел доложить о состоянии команды. Я повторил то же, что и две недели назад, добавив свои последние наблюдения:

– Меня беспокоит общее настроение. Люди скрытны, у тех, кого удалось разговорить, я заметил тревожность, а то и вовсе тягостные переживания. Несколько раз мне довелось услышать о проклятье Предпоследнего моря.

– Почему вас это беспокоит?

– По моему разумению, успех любого поручения зависит от исполнителя оного. Мне бы не хотелось, чтобы низкий моральный дух команды помешал достижению целей экспедиции или отсрочил наше возвращение.

– Торопитесь в столицу? – Его ухмылка лучше слов рассказала, что ему известны истинные причины моего назначения.

– Да, – ответил я как можно спокойнее, – мне хотелось бы возвратиться домой до зимы. После, насколько я понимаю, это будет затруднительно.