Судя по всему, ни он, ни я отвечать на эти вопросы были не расположены. Мы посмотрели друг на друга, а потом на Зыбучие пески, почти полностью залитые набегавшим морем.
– О чем вы думаете? – внезапно прервал молчание мистер Франклин.
– Мне подумалось, сэр, что я бы с удовольствием закопал брильянт в этот песок и покончил с ним раз и навсегда, – ответил я.
– Если у вас в кармане хватит денег, чтобы купить Лунный камень, так и скажите, Беттередж, и мы похороним его в песке, – отозвался мистер Франклин.
Любопытное наблюдение: когда у нас неспокойно на душе, помогает самая незатейливая шутка. Мысль о том, чтобы разделаться с законной собственностью мисс Рейчел и усложнить жизнь мистеру Блейку, согласившемуся быть душеприказчиком, показалась нам тогда очень забавной, хотя сейчас я не могу взять в толк, что в этом смешного.
Первым вернулся к предмету нашего разговора мистер Франклин. Он достал из кармана конверт, вскрыл его и протянул мне лежавшую внутри бумагу.
– Беттередж, – сказал он, – мы с вами должны в интересах моей тетушки обсудить, чем руководствовался полковник, решив завещать этот камень племяннице. Припомните, как леди Вериндер относилась к своему брату с того времени, как он вернулся в Англию, и до того дня, когда он сказал вам, что запомнит день рождения племянницы. И прочтите эту бумагу.
И он дал мне выписку из завещания полковника. Когда я пишу эти строки, она лежит передо мной. Переписываю ее для вас:
…Третье и последнее. Дарю и завещаю моей племяннице Рейчел Вериндер, единственной дочери моей сестры Джулии Вериндер, вдовы, – в том случае, если ее мать, вышеупомянутая Джулия Вериндер, будет жива в следующий после моей смерти день рождения вышеназванной Рейчел Вериндер, – желтый брильянт, принадлежащий мне и известный на Востоке под названием «Лунный камень». Поручаю моему душеприказчику, чтобы тот либо сам, либо с помощью надежного посредника, которого он собственноручно назначит, передал брильянт моей племяннице Рейчел в собственные руки в следующий после моей смерти день рождения в присутствии, если это возможно, моей сестры, вышеупомянутой Джулии Вериндер. Желаю, чтобы вышеупомянутая сестра была посредством заверенной копии извещена о третьем и последнем пункте моего завещания, из коего следует, что я дарю брильянт ее дочери Рейчел в знак того, что я полностью и по собственной воле прощаю сестре тот вред, который она своим поведением причинила моей репутации при моей жизни. А также в доказательство того, что я, как и подобает умирающему, прощаю сестре то оскорбление, которое она нанесла мне как офицеру и джентльмену, когда ее слуга по ее приказанию в день рождения ее дочери не пустил меня на порог ее дома.
Далее следовало разъяснение, как должен поступить душеприказчик в том случае, если в день смерти завещателя не будет в живых или миледи, или мисс Рейчел. Согласно запечатанной инструкции, брильянт в этом случае надлежит отослать в Голландию, деньги же, вырученные за него, предназначались, как и деньги, упомянутые во втором разделе завещания, кафедре химии в одном из северных университетов.
Я вернул мистеру Франклину бумагу в полной растерянности. До сих пор, как вы знаете, я был уверен, что полковник умер столь же нечестиво, как и жил. Не скажу, что, прочитав его завещание, я переменил свою точку зрения, – скорее усомнился в своей правоте.
– Итак, – сказал мистер Франклин, – что скажете? Ведь теперь вы прочли завещание полковника. Как по-вашему? Доставив Лунный камень тетушке, я слепо служу его мстительности или же оправдываю его как раскаявшегося христианина?
– Нелегко представить себе, сэр, – ответил я, – что он умер с подлым мщением на сердце и с подлой ложью на устах. Истина известна только Господу Богу; меня не спрашивайте.
Мистер Франклин комкал в пальцах выписку из завещания, словно надеялся выжать из нее всю правду. Его поведение менялось на глазах. Куда девались живость, беззаботность, непринужденность? Передо мной сидел тихий, серьезный, задумчивый молодой человек.
– В этом вопросе есть две стороны – объективная и субъективная. С какой начнем? – спросил он.
Мистер Франклин получил не только французское, но и немецкое образование. До сих пор, как мне казалось, он находился под влиянием французов, теперь же, насколько я мог судить, немцы взяли вверх. Я придерживаюсь правила не замечать того, чего не понимаю, а потому выбрал нечто среднее между объективной и субъективной стороной. А попросту говоря, уставился в одну точку и не произнес ни слова.
– Попробуем разобраться, – сказал мистер Франклин. – Почему мой дядя завещал брильянт Рейчел, а не моей тетушке?
– Догадаться не так уж сложно, – сказал я. – Полковник прекрасно понимал, что от него миледи не примет никаких подарков.
– Но ведь могла отказаться и Рейчел?
– Найдется ли на всем белом свете хоть одна юная дева, сэр, которая бы отказалась от такого подарка?
– Это субъективная точка зрения, – сказал мистер Франклин. – Похвально, Беттередж, что вы способны на субъективную точку зрения. Но в завещании полковника есть и еще одна тайна, которая не поддается объяснению. Почему, как вы думаете, он дарит Рейчел свой брильянт только при условии, что ее мать жива?
– Не хочу порочить память о покойнике, сэр, – ответил я, – но если он завещал камень племяннице, чтобы от него пострадала ее мать, то ему было важно, чтобы сестра была жива, когда на нее свалятся все беды.
– Так вот какие вы приписываете ему намерения? Опять же субъективное толкование! Вы бывали в Германии, Беттередж?
– Нет, сэр. А как бы вы сами ответили на свой вопрос?
– А не кажется ли вам, – заметил мистер Франклин, – что полковник хотел не одарить племянницу, которую он в глаза не видел, а доказать сестре, что перед смертью он ее простил, причем доказать очень изящно – подарком не ей, а ее дочери. Такое объяснение и субъективно, и объективно и не имеет ничего общего с вашим, Беттередж. А впрочем, насколько я могу судить, одно объяснение ничем не лучше другого.
Придя к этому утешительному выводу, мистер Франклин, по всей вероятности, счел, что его миссия выполнена. Он растянулся на песке и спросил меня, каковы должны быть его дальнейшие шаги.
Прежде чем пуститься в заграничную тарабарщину, он высказывал соображения столь проницательные и дальновидные, был настолько прозорливее меня, что я даже растерялся – с какой это стати он вдруг обращается за помощью именно ко мне? Лишь много позже меня на этот счет просветила мисс Рейчел. Ей первой пришло в голову, что резкие перемены в поведении мистера Франклина вызваны его заграничным воспитанием. В том возрасте, когда всем нам свойственно перенимать черты других людей, он был отправлен за границу, переезжал из одной страны в другую и характер у него так окончательно и не сформировался. Домой поэтому мистер Франклин вернулся существом столь противоречивым, что казалось, он пребывает в постоянном несогласии с самим собой. Он мог быть и деловым человеком, и лентяем, рассеянным и сообразительным, образцом решимости и беспомощности в одно и то же время. Было в нем что-то и от француза, и от немца, и от итальянца; случалось, правда, проступали и исконно английские черты. «Вот видите, – словно бы говорил он, – я неузнаваемо изменился, и все же кое-что от меня прежнего осталось». Мисс Рейчел не раз повторяла, что, когда у него опускались руки и он с присущим ему обаянием просил собеседника взять ответственность на себя, на итальянца он походил более всего. Вот и теперь итальянец явно взял в нем верх над немцем и французом.
– Сэр, – сказал я, – это вам решать, что теперь делать, а никак не мне.
Мистер Франклин, похоже, не заметил, с какой настойчивостью прозвучали мои слова. Да и неудивительно, ведь он лежал на спине и не замечал ничего, кроме неба над головой.
– Не хочу пугать тетушку без достаточных оснований, – сказал он. – Но держать ее в неведении также не входит в мои планы. Скажите, Беттередж, в двух словах, как бы на моем месте поступили вы?
