Но между личным желанием и служебным решением лежали вполне определённые требования.

— Если появятся основания, действуйте в установленном порядке, — сказал я. — Режим охраны зависит от обстановки, а не от того, насколько известен человек. Это относится и к студии, и к офису Вестинни, и к любому другому объекту.

— Принято.

— И сообщите местным начальникам, что им не требуется каждый раз спрашивать моего разрешения на обычные полицейские действия. Они обязаны выполнять свои обязанности самостоятельно.

Заместитель директора записал распоряжение и закрыл папку. Осталось обсудить передачу открытой статистики общественным объединениям, которую я обещал подготовить ещё утром. Здесь сложность заключалась в необходимости раскрыть сведения о работе ведомства, не предоставив вместе с ними подробности частной жизни потерпевших. Мы согласовали состав данных, порядок обезличивания и сроки ответа.

В результате совещание заняло почти час. Когда посетитель ушёл, я проверил подписанные документы, уточнил у секретаря время следующей встречи и обнаружил, что впервые с начала рабочего дня могу позволить себе хотя бы несколько минут не заниматься государственными делами.

И немедленно вспомнил, что дядя собирается пригласить Эгву на ужин. Мне стало досадно. Не из-за того, что мысль вернулась. Я прекрасно понимал причины собственной ревности и давно перестал считать её неожиданным открытием. Досадно было, насколько быстро она вернулась.

Ещё несколько минут назад я вполне спокойно принимал решения, от которых зависела работа сотен сотрудников и положение множества людей. Ни одной ошибки, ни одного постороннего соображения. А теперь сидел перед аккуратно разложенными документами и пытался представить, согласится ли Эгва провести вечер с моим дядей.

Я мог бы позвонить ей сам. Телефон находился справа. Номер, разумеется, был записан, хотя я помнил его наизусть. Эгва обычно отвечала вежливо, не пыталась придумывать оправдания и, если была занята, сообщала об этом совершенно определённо. Вчера и позавчера мы не разговаривали. Сегодня у меня появился вполне приличный повод поинтересоваться её делами.

И ещё более приличный повод этого не делать. Дядя объявил о своём намерении при мне. Если я приглашу Эгву раньше, получится не ухаживание, а соревнование в скорости набора телефонного номера. Причём соперник может даже не знать, что участвует в соревновании. Мне не нравится проигрывать. Но выигрывать таким способом хотелось ещё меньше.

Я закрыл телефонный справочник и взял следующую папку. В ней оказалась фотография Эгвы. Точнее, фотография, помещённая на обложке одного из приложений к докладу о реакции прессы. Она стояла рядом с Лэйреном Вальдо, слегка повернувшись к журналистам. На ней было платье, которое я прежде видел на нескольких снимках, и ничего особенно нового эта фотография мне не сообщала. Но я задержался на ней значительно дольше, чем требовалось для прочтения текста публикации.

Со времени нашего знакомство прошел уже почти год. Когда я только начал за Эгвой ухаживать, даже самые осторожные знакомые не сомневались, что рано или поздно она примет моё предложение. Причины совершенно понятны. Я молод, богат, занимаю высокое положение, обладаю хорошими внешними данными и давно научился разговаривать с женщинами так, чтобы общение доставляло удовольствие нам обоим. Кроме того, я действительно хочу Эгву, а это обстоятельство замечают достаточно быстро.

Моё положение дает серьёзные преимущества, но я не собирался изображать человека, которому неловко ими пользоваться. Женщина может выбрать мужчину из-за внешности, характера, богатства, общественного положения или сочетания всего перечисленного. Я никогда не считал, что предпочтение принца человеку, не имеющему титула, обязательно свидетельствует о корысти. Впрочем, и требовать от женщины, чтобы она полюбила меня исключительно за прекрасные свойства моей души, не намеревался. Тем более что оценка этих свойств в значительной степени зависела от меня самого.

Я знал, что могу предложить Эгве. Знал, как обычно развивается ухаживание. Сначала женщина принимает приглашение, потому что ей приятно общество мужчины или интересно мероприятие. Потом появляются собственные предложения, желание задержаться после встречи, вопросы, которые не имеют отношения к обсуждаемой теме. Меняется поведение. Она начинает интересоваться тем, чем он занят, где бывает и с кем проводит время. Иногда ревнует, иногда демонстративно не ревнует, но даже последнее требует некоторого внимания к тому, что именно предполагается скрывать.

Всё это вовсе не обязано развиваться одинаково. Я знал женщин, которые проявляли заинтересованность открыто, и тех, кто предпочитал заставить мужчину потрудиться. Встречались особенные любительницы дорогих подарков, поклонницы собственной независимости, женщины, способные трижды отказать в свидании и обидеться на четвёртый раз, когда ты прекращаешь приглашать.

Но за различиями обычно стояло вполне определённое желание. Эгва не желала ничего из того, что я мог ей предложить.

Она легко отказывалась, когда имела другие планы. Могла провести со мной несколько приятных часов, разговаривать, улыбаться, позволять обычные для нашего круга прикосновения. Не отстранялась от меня так, как отстраняются от неприятного мужчины. Но и не пыталась приблизиться по собственной инициативе. Не интересовалась, с кем я провёл предыдущий вечер, не просила звонить, не искала возможности остаться вдвоём.

Я довольно долго считал, что она просто осторожна. Положение второго принца налагает на окружающих известные обязательства, а женщина, которая становится моей любовницей, неизбежно оказывается в центре общественного внимания. Эгва уже была популярной, хоть и только начинающей, певицей и совершенно очевидно дорожила возможностью самостоятельно распоряжаться своей жизнью.

Хорошее объяснение. Мне оно нравилось. К сожалению, постепенно возникла проблема: Эгва одинаково спокойно относилась и к тем моим предложениям, которые предполагали изменение её положения, и к тем, которые ничего подобного не требовали.

Если я приглашал её на официальный приём, она интересовалась временем и программой. Если на ужин, спрашивала, когда именно. Если у неё имелись другие дела, вежливо отказывалась. Иногда соглашалась. Вечер проходил замечательно, я уезжал с намерением увидеть её как можно скорее, а Эгва возвращалась к собственной жизни, из которой моё присутствие, по-видимому, ничего не изымало и ничего в неё не добавляло.

В какой-то момент я заметил, что все попытки придать нашим встречам личное значение исходят от меня. Можно, конечно, было предположить, что она просто скрывает заинтересованность. Но зачем? Скрытность имеет смысл, когда человек пытается получить определённый результат. Эгва не получала никакого. Она не заставляла меня увеличивать подарки, не добивалась более выгодных условий, не пыталась выяснить, насколько далеко я готов зайти.

Дорогой подарок, отправленный мною несколько месяцев назад, вернулся с благодарностью и объяснением, что принимать его она не собирается. Цветы Эгва принимала значительно охотнее, правда, вскоре выяснилось, что букеты регулярно отправляются в больницы и благотворительные учреждения.

Прекрасная традиция. Я даже мог одобрить её от чистого сердца, если не вспоминал, сколько времени потратил на выбор некоторых букетов. Однажды я выяснил, что цветы передали в больницу в тот же день, когда их доставили певице. Это не означало, что Эгва хотела меня оскорбить. Скорее наоборот. Она явно поступила с цветами так, как считала полезным, и никакой дополнительной оценки моим романтическим намерениям не давала.

С другой женщиной подобное поведение выглядело бы ее намеренным способом установить дистанцию. С Эгвой я даже в этом не был уверен. Она вполне могла считать, что принц подарил ей красивые растения, а она распорядилась ими наилучшим образом. С практической точки зрения возразить трудно: в больнице букеты наверняка доставили удовольствие большему числу людей.