Теперь мысль о том, что Бренстед вдруг начнет вести себя как все, почему-то не понравилась. Пусть спрашивает, зачем мне куртка. Пусть уточняет восемьсот долларов. Пусть не понимает мои отношения с матерью. Пусть остается такой.

На этой мысли я окончательно понял, что ухожу куда-то совсем не туда, выругался и заставил себя переключиться хотя бы на нормальную рабочую проблему — Валерна.

Про Деверна он узнает в любом случае. В подвале сегодня сидело столько сотрудников разных служб, что к утру история пройдет через половину столицы и все сидские пригороды. Формально Марен дралась в свободное время и служебный приказ не нарушала, но после предыдущего взыскания я совершенно не верил, что Валерн услышит про переломанные конечности тюремщика и просто пожмет плечами.

Я хотел спросить Бренстед, что она сама об этом думает, но вовремя остановился. С ней подобный вопрос легко превращался в цепочку уточнений, пока я сам не сформулирую, чего именно боюсь.

Хватит на сегодня. Спрошу в воскресенье. От мысли о следующей рабочей смене настроение почему-то сразу стало лучше. Это тоже подозрительно. До следующей встречи с Марен оставалась еще вся суббота, а я уже планировал разговоры с ней. Про Валерна. И про квартиру. За окном как раз появились знакомые дома ее района.

Я вспомнил про ее приз: триста шестьдесят две тысячи четыреста пятьдесят два имперских доллара.

— Ты квартиру купишь?

— Нет.

Ответ меня удивил.

— Почему?

— Она мне не нужна.

— Ты живешь вот здесь.

— Да.

— Вот поэтому и нужна.

— Этот район меня устраивает.

Я посмотрел на темный двор за стеклом.

— У нас очень разное понимание слова «устраивает».

— Здесь недорого.

— После сегодняшнего это перестало быть главным аргументом.

Она немного подумала.

— Возможно.

— В воскресенье могу показать тебе пару нормальных районов.

— Зачем?

Разумеется. Я знал, что этот вопрос появится, но всё равно не подготовил ответ.

— Потому что я их знаю.

— Я могу посмотреть карту сама.

— На карте не написано, в каком дворе зимой снег убирают раз в месяц, где по пятницам стабильно бьют стекла и на какой улице машину лучше вообще не оставлять после десяти.

— У меня нет машины.

— Купишь.

— Зачем?

Я уставился на нее.

— Бренстед, мы сейчас не начинаем еще одну тему.

— Хорошо.

Я отвернулся и через секунду обнаружил, что улыбаюсь. Странная. Нет, «странная» даже не подходило. Нормальный разговор с ней иногда напоминал общение с очень умным иностранцем, который идеально выучил язык, законы и большую часть культуры, но периодически натыкался на совершенно бытовую вещь и выяснял, почему все делают именно так. Только иностранцу достаточно один раз объяснить, и он успокоится. Марен же после объяснения вполне может решить, что правило нелогичное и применять его незачем.

Такси свернуло во двор. У стены стоял старый фургон, возле магазина торчали еще несколько человек, кто-то курил у подъезда.

— Почему ты улыбаешься? — спросила Марен.

— Ни почему.

— Это не ответ.

— Привыкай.

— Я привыкла.

И вот эта совершенно простая фраза почему-то ударила сильнее всего остального. Она сказала буквально. Конечно привыкла. Почти два года рядом: мой мат, вопросы, споры, привычка лезть вперед, потом проверять еще раз, спорить о мелочах и отвечать «ничего», когда думаю как раз слишком много. Для нее это был факт. А мне неожиданно стало очень приятно от того, что я являюсь частью ее привычного мира.

Я смотрел на нее, хотя она снова отвернулась к окну, и вдруг захотелось протянуть руку и коснуться. Ни тащить ее к себе, ни целовать, это желание вообще не имело отношения к сексу.

Вот это уже было совсем плохо. Значит, завтра Илва. Если Илва занята — шлюхи. Причем с утра, чтобы к вечеру организм наконец вспомнил разницу между половым голодом и рабочими отношениями.

Такси остановилось возле подъезда. Водитель назвал сумму, Марен достала деньги, отсчитала свою часть, проверила сдачу и оставила чаевые. Я даже не пошевелился: спорить с ней по этому поводу уже давно перестал.

Она взялась за ручку двери, и мне вдруг захотелось, чтобы машина не уезжала, пока она не войдет в дом. Смысла в этом не было никакого. После сегодняшнего вечера Бренстед нуждалась в моей охране примерно так же, как тюрьма нуждается в дополнительной защите от случайного прохожего.

Я всё равно сказал водителю:

— Секунду подождем.

Марен повернулась и вопросительно посмотрела.

— Я прослежу, пока не зайдешь в подъезд.

Она не спросила зачем и не стала напоминать, что в состоянии самостоятельно пройти несколько метров. Просто кивнула.

— Хорошо.

И это мне тоже нравилось в Марен.

Она вышла из машины и направилась к подъезду. Один из мужиков возле магазина проводил ее взглядом, и я по старой привычке напрягся, но почти сразу вспомнил, кто именно сейчас идет по двору. Если этот идиот решит познакомиться поближе, спасать придется, скорее всего, его.

Марен дошла до двери, открыла ее и перед тем, как войти, обернулась. Увидела, что такси всё еще стоит.

Я коротко кивнул. Она ответила тем же и исчезла внутри. Дверь закрылась.

— Поехали.

Водитель вывел машину со двора, а я еще какое-то время смотрел на пустое место слева. Пока Бренстед сидела рядом, ее близость мешала мне нормально думать. Теперь ее не было, и настроение сразу упало.

Это уже начинало раздражать. Нормальный секс, нормальный сон, после чего вся эта дурь должна исчезнуть вместе с накопившимся напряжением. План был простой, грубый и вполне надежный. По крайней мере, должен был быть.

Потом я вспомнил, что в воскресенье снова увижу Бренстед. И настроение немедленно улучшилось.

Я выругался себе под нос. До воскресенья оставался один день, вполне можно успеть привести голову в порядок. Наверное.

Из трех больших окон общей столовой лился свет, и еще с улицы стало понятно: кузены действительно не дали семье разойтись. Остальной дом уже почти погас. Над крыльцом горела одна лампа, на втором этаже из нескольких комнат пробивался слабый свет ночников — кто-то из детей все еще не спал.

Нормальные люди после полуночи расходятся по спальням. Хольмарки, если пятеро взрослых мужиков возвращаются с пятничного турнира с историей про маленькую сидку, Деверна и несколько сломанных конечностей, собираются в столовой и ждут того единственного родственника, которому пришлось задержаться.

Водитель остановил машину возле калитки.

— Здесь?

— Да.

Я расплатился, вышел и захлопнул дверь. После теплого салона на улице оказалось мерзко. Холод сразу же полез под ворот куртки, кисти заледенели. Дождь здесь закончился совсем недавно: дорожка блестела от воды, газоны размокли, а от соседнего участка тянуло дымом барбекю и мокрым деревом.

В прихожей пришлось переступить через три пары детских ботинок, брошенных поперек прохода, и игрушечную машину, которую кто-то оставил ровно там, где взрослому будет удобнее всего сломать шею. На лавке грудой лежали женские кофты, ремни, перчатки и почему-то один носок. На крючках в два слоя висели куртки всех размеров. Из глубины дома пахло жареным мясом с луком, молоком и кофе.

Пока я снимал куртку и пытался найти для нее хотя бы полкрючка, наверху хлопнула дверь. Следом детский голос громко спросил, можно ли еще воды.

С разных концов дома одновременно ответили две женщины:

— Нет!

— Полстакана!

Третья немедленно возмутилась:

— Я уже разрешала полстакана десять минут назад!

Значит, всё нормально: в семье Хольмарков никаких чрезвычайных происшествий.

Я только успел снять ботинки, когда из глубины дома крикнули:

— Он пришел!

Через секунду в дверях столовой появился Рол.

— Охрана вернулась.

Я замер с ремнем в руках.

— Рол.