На улице было прохладно, и после духоты бара кожа на лице сразу остыла. Пахнуло мокрым асфальтом и выхлопом проехавшей машины, где-то дальше по улице гремели бутылки при разгрузке. Возле входа курили трое мужчин, но никто к нам не подошел.

Я втянул холодный воздух, чтобы прийти в себя и убрать лишние мысли. Немного помогло.

— Одну машину? — спросил я, смотря на полупустую дорогу.

— Да. Дешевле.

Мы всегда так ездим после поздних смен, если с моей машиной что-то случалось: сначала такси довозит Марен, потом - меня. В какой-то момент я еще пытался платить за нее, но довольно быстро выяснилось, что Бренстед относится к деньгам примерно так же, как к служебным документам: любая операция должна иметь понятное основание, а если основания она не видит, начинаются вопросы.

Первый раз это случилось с кофе. Я успел достать деньги раньше нее и совершенно без задней мысли сказал:

— Я заплачу.

— Нет.

— Бренстед, это три доллара.

— Я знаю.

— Тогда в чем проблема?

Она посмотрела сначала на купюру у меня в руке, потом на меня.

— Я не люблю, когда не понимаю, чем потом придется расплачиваться.

Сначала я решил, что она издевается, но выражение лица было совершенно серьезным.

— Ничем.

— Тогда почему ты хочешь заплатить?

На этом месте нормальный человеческий жест неожиданно потребовал объяснений, и следующие минут пять я пытался донести до напарницы смысл фразы «я просто угощаю». Но не получилось.

Второй раз то же самое произошло с такси. После этого я перестал пытаться. Если Бренстед говорила, что заплатит свою часть, значит, она ее заплатит, а спорить с женщиной, способной бесконечно выяснять, зачем мне отдавать водителю лишние восемь долларов, если я от нее ничего не хочу, было значительно дороже этих восьми долларов.

По улице прошла первая машина такси. Но я поздно поднял руку, и водитель не остановился. Следующее такси тоже пронеслось мимо. Мы остались стоять возле бара. Из открывавшейся за спиной двери время от времени вырывался теплый воздух с запахом табака и жареного мяса, по мокрому асфальту размазывались отражения вывесок, а во внутреннем кармане пиджака лежал чек на сто двадцать тысяч восемьсот долларов.

В целом вечер можно было считать отличным, если не принимать во внимание изувеченного Деверна, двадцать минут, за которые я чуть не поседел, и тот неприятный факт, что после лестницы мне стало заметно сложнее стоять рядом с Бренстед и сохранять спокойствие.

В конце улицы наконец появился еще один автомобиль такси. Я вовремя поднял руку, и старый темный седан перестроился к тротуару, шурша шинами по мокрой дороге. Машину явно недавно мыли, но щетки добрались не везде: на нижней части дверей лежала грязь. Правый задний фонарь был заклеен полосой прозрачной ленты.

Марен села слева, за водителем. Она устроилась на сиденье совершенно свободно, и я успел обрадоваться этому ровно до того момента, пока не понял, что продолжаю смотреть уже совсем по другой причине. Это стало напрягать.

Я сел рядом с напарницей. В салоне пахло старой тканью, лимонным освежителем и въевшимся табаком, несмотря на табличку «Не курить» на приборной панели. Печка работала слишком сильно, стекла по краям немного запотели, а водитель, дождавшись, когда я захлопну дверь, посмотрел на нас через зеркало.

— Куда?

Марен назвала адрес. Мне он был известен наизусть. За два года я достаточно часто отвозил ее после смен, заезжал за ней или оказывался там по работе, чтобы уже не думать, куда поворачивать с главной дороги. Район мне никогда не нравился, хотя откровенно опасным его назвать нельзя. Там не стреляли каждую ночь, машины обычно оставались утром там же, где их поставили вечером, патрули ездили регулярно, а магазины работали допоздна. Просто слишком бедно: старые дома, дешевые квартиры, дворы с вечно перегоревшими фонарями. Возле магазина у дома Марен почти всегда кто-нибудь пил, зимой снег не убирали вовсе, а летом от мусорных контейнеров тянуло так, что жильцам первого этажа было невозможно открыть окна.

Водитель повторил адрес, проверяя, правильно ли расслышал.

Марен кивнула.

— А дальше будет? — спросил он, посмотрев уже на меня.

Я назвал пригород и адрес дома.

— То есть, две точки высадки?

— Да.

Он ткнул пальцем в экран таксометра.

— Счет совместный?

— Раздельный, — ответила Марен раньше меня.

Водитель включил счетчик и вывел машину с обочины. Марен устроилась у двери, положив руки на колени, а я откинулся на спинку. Подвал, рев толпы и запах крови наконец окончательно остались позади вокруг теперь были только приглушенный шум двигателя, редкие блики встречных фар на стекле и тепло печки.

Я по-прежнему чувствовал край чека во внутреннем кармане. Сто двадцать тысяч восемьсот.

Марен сидела рядом целая и спокойная. По всем признакам вечер действительно получился отличным.

Такси тронулось, и я смотрел назад до тех пор, пока огни вывески «Зубной коронки» не исчезли за углом. Вместе с ними позади остались курящие у входа мужики, мокрый тротуар и подвал, где я выиграл сто двадцать тысяч восемьсот долларов, чуть не поседел, и обнаружил в собственной голове несколько проблем, которых утром там точно не было.

В салоне после бара казалось почти тихо. Вентилятор под панелью гнал теплый воздух, под колесами шуршал мокрый асфальт, водитель изредка включал поворотник, и его мерное щелканье хорошо слышалось между шумом встречных машин. Марен сидела слева, за водительским креслом, я — справа. Места между нами хватало, чтобы не соприкасаться даже коленями.

Я сунул руку во внутренний карман и нащупал плотную бумагу.

— Пятый раз, — сказала Марен, не отрывая взгляда от окна.

— Что?

— Ты проверил чек в пятый раз.

— Ты специально считаешь?

— Первые четыре раза — нет. Потом стало интересно.

Я демонстративно прижал ладонь к карману еще раз. Марен даже головы не повернула.

— Шестой.

Меня снова пробило на смех. У букмекера нормально порадоваться не получилось. Там все напоминало о Деверне, вокруг торчали кузены, от матов пахло кровью, потом и чистящим средством, а я вместо собственных денег продолжал следить, не начнет ли Бренстед вдруг двигаться осторожнее. Теперь бой остался за несколькими кварталами, Марен спокойно сидела рядом, никаких новых повреждений у нее явно не обнаружилось, и можно было наконец заняться главным.

Сто двадцать тысяч восемьсот имперских долларов. Моих. Я никогда в жизни не получал столько денег за один вечер. Даже моя годовая зарплата была значительно меньше.

Я вдруг вспомнил, сколько раз за вечер собирался полезть в карман. И сколько раз Марен говорила «нет». Она даже не дала поставить на бойца, который выглядел явным фаворитом и в итоге действительно победил. Я потом еще возмущался.

Потом запретила ставить на Деверна, хотя тогда коэффициент на него был гораздо выгоднее, чем позже. После этого она еще несколько боев сидела рядом, смотрела, считала, заставляла меня держать деньги при себе и совершенно не реагировала на мои претензии.

И всё это время не просто рассчитывала, как забрать всю сумму призового фонда. Она еще и не давала мне растащить мои собственные деньги на промежуточные ставки. Даже когда я угадал победителя, ей было плевать: одного правильного исхода для нее оказалось мало. Она ждала комбинаций, в которых была уверена настолько, чтобы разрешить достать кошелек.

А потом, перед тем как выйти против Деверна, умудрилась позаботиться, чтобы моя ставка на ее победу уже лежала у букмекера.

Я снова ощупал чек через ткань.

— Седьмой, — немедленно прокомментировала Марен.

— Подожди.

Теперь она повернулась.

— Что?

— Ты специально весь вечер не давала мне ставить.

— Да.

Ответ прозвучал так просто, что я на секунду завис.