— Травму он получил не на работе. Поэтому служебной пенсии по инвалидности ему не полагается. Повезло, что профсоюз хотя бы оплатит лечение в больнице. Потом у него будет обычное минимальное государственное пособие.

Севран поднялся и потянул меня к себе. На этом слова закончились. Он поцеловал меня в губы, затем в шею, задержался у ключицы. Его руки не прерывались ради следующего вопроса и не останавливались.

Я держала ладони на его плечах и приказывала телу реагировать так, как он ожидал. Когда он целовал, нужно было отвечать. Когда отстранялся, приходилось следить за своим лицом. Движение навстречу, дыхание, напряжение пальцев, паузы между реакциями. Севран запоминал свои действия, при которых я меняла дыхание, и возвращался к ним, а значит, ответ приходилось поддерживать и дальше. Все это требовало внимания и концентрации.

Наконец он прервался, проведя напоследок по ложбинке между грудями языком. Отступил к своему рабочему креслу и сел.

— Иди сюда.

Я освободила ноги от брюк и белья, оставив все на полу. Он расстегнул свои брюки, открыл верхний ящик стола и достал презерватив. Упаковка хрустнула и исчезла в корзине.

— Сверху.

Я устроилась у него на коленях, поняв, что он хочет. Меня этот вариант устраивал, хотя и не был оптимальным. Основное движение будет под моим контролем, реакцию тела можно поддерживать, главное – следить за выражением глаз и мускулатуры лица.

Севран положил руки мне на бедра и некоторое время в ритм не вмешивался. Потом его ладонь поднялась к моей талии.

— Марен, нагнись ко мне.

Я послушалась. Он поцеловал меня в губы, запустив язык в рот, и продолжил удерживать за поясницу. Пришлось изменить положение корпуса, перенести часть веса на колени, одновременно давая реакцию на его прикосновения.

Он отпускал меня только для того, чтобы через несколько ритмичных движений снова вернуть к себе. Волосы постоянно падали между нами, Севран то убирал их с моего лица, то держал у затылка, то пропускал через пальцы, не прекращая целовать. Стоило мне выпрямиться, его руки снова возвращались на талию.

С улицы через закрытое окно доносился глухой шум машин, внутри управления звонили телефоны, раздавались шаги и неразборчивые голоса.

Так продолжалось минут десять, пока я наконец не услышала финальное:

— Сюда.

Я снова наклонилась. Севран плотно прижал меня к себе и уткнулся губами в шею. Его дыхание стало прерывистым и хриплым. Я подстроила свое. Пальцы Валерна на моих бедрах напряглись, и он перестал двигаться. Я тоже остановилась.

Закончив, Севран меня не отпустил. Одна рука осталась на талии, другая прошла вверх по спине, вошла в волосы и задержалась. Он стал целовать меня в шею, заставляя запрокидывать голову.

Но интересующий меня вопрос все еще оставался без ответа. Я решила, что уже можно его задать.

— А взыскание будет?

Пальцы в волосах остановились. Севран оторвался от моей шеи и посмотрел на меня.

— Марен, я все еще в тебе.

— Я знаю. Какое взыскание?

Он закрыл глаза, выдохнул и разжал руки.

— Ладно. Встань.

Я поднялась.

Пока Севран приводил себя и одежду в порядок, я подняла с пола белье и брюки. Рубашка лежала на кресле, один рукав свесился почти до ковра.

— Решение приму только по результатам внутренней проверки, — сказал он, застегивая брюки. — Они будут устанавливать, знала ли ты Деверна до пятницы, был ли между вами конфликт, как возник вызов, какие правила действовали в «Коронке» и что видели свидетели.

Я тем временем надела белье и рубашку, стала натягивать брюки.

— Отдельно проверят ход боя. Если найдут запрещенное воздействие или нарушение правил, ситуация у тебя будет плохой. Если не найдут, останется разрешенный бой с тяжелым исходом. В общем, несчастный случай.

Мне ответ понравился. С Деверном я никогда не встречалась. Вызов прозвучал при полном зале. Он согласился. Правила были объявлены до начала турнира. После моих контактов он продолжал двигаться и атаковать, а основные повреждения развились уже на расстоянии.

Севран завязал галстук и поправил рукав пиджака.

— Пока оснований для взыскания я не вижу.

— Поняла.

Я застегнула брюки и нашла свои доспехи, лежащие возле ножки кресла в виде дешевой резинки. Волосы успели спутаться, пришлось несколько раз провести по ним пальцами, прежде чем удалось собрать хвост. Когда закончила, Севран уже вернулся к столу и стоял, выравнивая бумаги, сдвинутые за время разговора.

За дверью снова прозвучал чей-то голос. На этот раз совсем рядом. Он перечислял кому-то номера дел, затем вступил другой, и оба ушли по коридору в сторону лестниц.

Я направилась к двери и прикоснулась к торчащему в замке ключу.

— Марен.

Я остановилась, отняла руку и повернулась.

Севран продолжал стоять возле своего стола, положив ладонь на закрытый ежедневник.

— По твоему делу. Четыре трупа, все сидки. Возраст от двадцати пяти до двадцати восьми.

— Да.

— Тебе двадцать шесть.

— Да.

Севран оперся пальцами о столешницу.

— И ты живешь одна.

Я молчала, не понимая, к чему он ведет.

— Тебя никто нигде не ждет. И никто вовремя не хватится, если что.

Я просто кивнула, продолжая слушать.

— Работай по делу как обычно. Просто учитывай все это.

Фери посмотрел мне в глаза.

— Я не хочу однажды получить сводку, где будет написано, что покалеченный труп Марен Бренстед найден в мусорном контейнере.

— Обязательно учту вашу точку зрения, господин Валерн. Могу идти?

— Можешь.

Я повернула ключ и открыла дверь.

Коридор встретил обычным шумом управления. Возле секретаря директора полиции стоял сотрудник третьей группы и расписывался в журнале, по лестнице поднимались двое патрульных, из соседнего кабинета тянуло сигаретным дымом. Кто-то на другом конце этажа потребовал соединить его с архивом и получил в ответ предложение сначала правильно пользоваться справочником внутренних номеров

Я закрыла дверь кабинета начальника оперативной службы и пошла к нашему отделу.

Эгвы не было. Само по себе это ничего не значило. Если бы она присутствовала на каждом совещании, просмотре, репетиции и подписании договора, я бы скорее решил, что с ней что-то случилось.

За год мы привыкли к простой системе: она может две недели подряд работать по восемнадцать часов в день, приходить первой, уходить последней, менять музыку в три утра, требовать новую конструкцию сцены за четыре дня до концерта, а потом сказать:

— Мне надо уйти.

И исчезнуть. Иногда на три дня, иногда на две недели, однажды почти на месяц. Телефон выключен, Рейто не знает, где она, Мэйра не знает, я тем более. Охрана получает короткое сообщение, что услуги временно не нужны. Потом Эгва появляется снова. Выспавшаяся, спокойная, с новой песней, готовой концепцией клипа или схемой номера, после которой Кайрен минут пять изучает рисунок, а потом спрашивает, можно ли хотя бы в двух местах не проверять человеческий позвоночник на предельную нагрузку.

Официально Эгвалис Дюльвен требуется одиночество для вдохновения. Эта формулировка особенно нравится журналистам. Им вообще нравится всё, где можно соединить Эгву со словами «тайна», «вдохновение», «затворничество» и «непостижимый талант».

Нас устраивала практическая сторона. Если Эгва исчезла, значит, пока мы ей не нужны. Когда понадобимся, появится.

Сегодня ее отсутствие было заметнее обычного, потому что через два часа нам требовалось принять решение, которое в нормальной ситуации я предпочел бы принимать вместе с ней.

В одиннадцать вечера Рейто должен был подтвердить техническим службам окончательное окно релиза. К полудню следующего дня мастер-файл уходил трем крупнейшим каналам и двум международным площадкам. Мэйра удерживала прессу на эмбарго: журналистам сообщили, что новый материал Эгвы выйдет перед премьерой шоу, но без названия и содержания.