— Николай Иванович, — тихо, но твёрдо произнёс Шлоссер, устроившийся в тени соседней подворотни, откуда прекрасно просматривался весь подъезд. — Ведите себя, как обычно. Как будто ничего не случилось. Он подойдёт — назовёте адрес, как договаривались, и всё. Мы рядом.

— А если он… если он поймёт, что что-то не так? — прошептал старик, облизывая пересохшие губы.

— Не поймёт, если сами не выдадите, — отрезал чекист. — Молчите больше, кивайте, да записку из кармана достаньте, когда спросит.

Иван Павлович стоял чуть поодаль, вжавшись в тень колонны, у самого края освещённого пятачка. Он давно снял пальто — переоделся в позаимствованный у театрального гардеробщика форменный сюртук контролёра, с фуражкой, низко надвинутой на лоб. В кармане, холодя пальцы, лежал револьвер, выданный Шлоссером ещё в машине.

Часы над входом в театр — большие, круглые, с золочёными стрелками — показывали без десяти семь. Публика в фойе уже рассаживалась по местам, доносились приглушённые звуки настраиваемого оркестра.

Без десяти семь.

Доктор до боли в скулах стиснул зубы, не сводя взгляда с тёмной подворотни напротив, откуда, по словам Кузьмина, обычно появлялся Альберт.

Никого.

Прошло пять минут. Потом ещё пять.

— Без пяти семь, — одними губами произнёс Шлоссер, не оборачиваясь, но Иван Павлович и без того видел это на своих часах — стрелки, казалось, двигались сейчас куда быстрее обычного, будто издеваясь над ним.

Кузьмин ёрзал на тумбе, нервно оглядываясь по сторонам, то и дело утирая испарину со лба несмотря на прохладный вечер.

— Может, задержался где, — прошептал он, обращаясь скорее к самому себе. — Он ведь пунктуальный обычно… очень пунктуальный…

Ровно в семь из глубины театра донёсся протяжный удар колокола — третий звонок, приглашающий публику в зал. Ещё через минуту фойе опустело, огни в зале притушили, и откуда-то сквозь стены приглушённо донеслись первые такты увертюры.

Спектакль начался.

А у бокового подъезда по-прежнему не было ни души.

— Не идёт, — прошептал Иван Павлович, и в голосе его прозвучало нечто хуже разочарования — леденящая, всё нарастающая тревога. — Максим, он не идёт.

Шлоссер медленно вышел из тени подворотни, окидывая взглядом пустынный переулок — ни силуэта, ни шагов, только далёкий стук копыт какого-то запоздалого извозчика да шелест ветра в кронах лип.

— Может, заметил слежку? — предположил он, хотя по голосу было слышно — сам не верит в это до конца.

— Или, — Пётров медленно повернул голову в сторону освещённых окон театра, откуда доносилась приглушённая музыка спектакля, — или ему сегодня незачем сюда приходить с чёрного хода.

Он вдруг замер, осенённый страшной, леденящей догадкой.

— Максим… а что, если он уже внутри?

— Вот ведь…

— Нельзя поднимать шум, — быстро проговорил Иван Павлович, уже направляясь к служебной двери. — Если он и правда здесь, среди зрителей или за кулисами, а мы вдруг всполошим весь театр — тут же поймёт, что раскрыт. И тогда — прощай, всякая надежда узнать, где Аня с Лилечкой.

— Согласен, — кивнул Шлоссер, на ходу проверяя, легко ли выходит револьвер из-под пиджака. — Тихо, аккуратно, без паники. Кузьмина куда денем?

— С собой берём, — решил доктор. — Пусть по коридорам походит, поглядит — он же Альберта в лицо знает, а мы с тобой — нет.

Старик, до крайности перепуганный, лишь судорожно закивал, засеменив следом за ними к неприметной двери, ведущей за кулисы.

Внутри, за тяжёлым занавесом, царила своя, особая жизнь — суетливая, приглушённая, подчинённая строгому ритму спектакля. Мимо то и дело сновали костюмеры с ворохом одежды, суфлёр торопливо пробегал с потрёпанным текстом под мышкой, из дальнего угла доносился шёпот помощника режиссёра, отсчитывающего реплики. Сцена, отделённая от всего этого закулисного муравейника лишь тонкой преградой декораций, жила совсем другой, парадной жизнью — оттуда долетали звучные, поставленные голоса актёров, произносящих бессмертные строки Грибоедова, и приглушённый гул зрительного зала.

Пётров, стараясь держаться так, будто действительно исполняет обязанности контролёра, медленно двигался вдоль длинного коридора, заставленного реквизитом и свёрнутыми декорациями. Кузьмин семенил рядом, то и дело нервно оглядываясь, вглядываясь в лица каждого встречного — рабочего сцены, костюмерши, пробегающего мимо мальчишки-осветителя.

— Ну? — тихо спросил Шлоссер, нагнав их у поворота в другой коридор. — Видите его?

— Нет… — старик покачал головой, вытирая пот со лба дрожащей рукой. — Никого похожего…

Они прошли мимо гримёрных — сквозь приоткрытые двери мелькали актёры в костюмах начала прошлого века, кто-то поправлял парик перед зеркалом, кто-то повторял текст вполголоса, готовясь к выходу. Иван Павлович вглядывался в каждое лицо, ловил каждый взгляд — но нигде, ни в одном из них, не находил и намёка на разноглазость, о которой говорила Элиза.

— Иван Павлович! — из ближайшей гримёрной выглянула Элиза, уже полностью загримированная, в пышном платье начала прошлого века — её роль в этом спектакле была небольшая, но выход приближался. — Простите, мне пора, вот-вот моя сцена… Вы нашли что-нибудь?

— Пока нет, — коротко ответил доктор. — Идите, Лиза, не задерживайтесь из-за нас. И, ради бога, будьте осторожны.

— Хорошо… — она замешкалась на секунду, тревожно оглядев их троих, но тут же откликнулась на нетерпеливый жест помощника режиссёра, манившего её к выходу на сцену. — Дай Бог вам удачи!

Она упорхнула, шурша тяжёлыми юбками, и уже через мгновение её звонкий, чуть взволнованный голос донёсся со сцены, подхваченный внезапной тишиной зала.

Иван Павлович проводил её взглядом и снова повернулся к Кузьмину, который стоял, совершенно потерянный, посреди узкого коридора, зажатого между декорациями.

— Ну? — тихо, но требовательно спросил доктор. — Больше нигде смотреть не пробовали? Костюмерные, гримёрные вторых составов, комнаты рабочих сцены?

— Везде уже прошли, Иван Павлович… — прошептал старик, разводя дрожащими руками. — Нет его нигде. Ни разу похожего лица не встретил…

Шлоссер, до этого напряжённо оглядывавший каждый закуток, устало провёл ладонью по лицу.

— Может, и вправду не пришёл сегодня, — произнёс он без особой уверенности. — Заметил слежку у подъезда, спугнулся — да и был таков.

— А если он не за кулисами, а в зале? — вдруг сказал Иван Павлович, и от этой мысли у него самого похолодело внутри. — Сидит себе преспокойно среди публики, смотрит спектакль, будто ни в чём не бывало… Пока мы тут по коридорам бегаем.

Максим нахмурился, обдумывая это предположение.

— В зале-то, положим, человек шестьсот, — заметил он. — Как ты там его искать станешь? Особенно если он не с цветами да не с саквояжем нынче, а просто сидит себе, как всякий добропорядочный зритель.

— Не знаю, — тихо признался доктор, в голосе его впервые за весь этот бесконечный, изматывающий день прозвучала не ярость, а глухая, почти безнадёжная усталость. — Не знаю, Максим. Но сидеть здесь и ждать у моря погоды я больше не могу. Идёмте в зал. Хоть шансов там — один на тысячу, а всё же лучше, чем просто стоять и ничего не делать.

Дверь бесшумно отворилась, и они втроём проскользнули в глубину партера, останавливаясь у самой стены, в тени бокового прохода — так, чтобы не привлекать внимания, но при этом видеть весь зал.

Темнота здесь была спасительной — только отсветы рампы мягко озаряли первые ряды да смутно поблёскивали то тут, то там драгоценности на дамских шеях. Дальше, к галёрке, лица зрителей и вовсе тонули в полумраке, различимые лишь смутными бледными пятнами.

Иван Павлович вцепился взглядом в первый ряд партера и медленно, ряд за рядом, стал скользить по лицам, вглядываясь в каждое, — торопливо, лихорадочно, будто от одной секунды промедления зависела чья-то жизнь.

— Этот? — прошептал он, чуть подтолкнув Кузьмина локтем и кивая на пожилого господина с бородкой во втором ряду.