Список клиентов Зайцев составил… и сказал, что он не один такой. Лекарство забирал в заброшенной аптеке, по пятницам и средам. Как-то даже пытался проследить, увидеть хозяина всего этого дела. Увидел лишь мальчишку беспризорника — тот и притащил пакет.

— С беспризорником разговаривать бесполезно, — внес свою лепту Шлоссер. — Я сталкивался уже. Мол, попросил какой-то дядька в треухе, вижу его в первый раз. Дал гривенник или двугривенный… Почему бы и не отнести?

— Беспризорники… — протянул Иван Павлович. — Видать, он много про них знает. Я про главаря!

— Да мы поняли! — Иванов азартно потер руки. — Зайцева мы пока в одиночку перевели. Дали лист бумаги, карандаш… пусть все письменно изложит. Глядишь — зацепка появится. О связях его мы еще подробно не спрашивали… Спросим!

— Про кровь тоже еще не говорили, — хрустнув сушкой, дополнил Максим. — Сейчас расслабится, а мы его завтра с утра — оп! С вампирами, гражданин хороший, связались?

Доктор повел плечом:

— Думаете, он не знает про кровь?

— Может, и знает, но пока молчит, — развел руками Валдис. — Говорю ж — крученый. Такого на хапок не возьмешь. Тут тоньше работать надо. Аккуратненько, не спеша.

В дверь вдруг постучали. Иванов вышел, открыл…

— Здравствуйте, Ипполит Ромуальдович! Телефон? Да-да, я сейчас…

— С работы звонят, — заглянув в комнату, пояснил чекист. — У Ромуальдыча телефон… Сосед мой… Я быстро. Сейчас…

Иванов действительно вернулся быстро, не прошло и пары минут. Возник в дверях, чем-то раздосадованный и бледный.

— Эх, ребята… Впору не пиво, впору водку пить!

— Да что случилось?

— Зайцева убили. Закололи на вечерней прогулке. Заточкой…

Фельдшер в медчасти Бутырки оказался молодым парнем лет двадцати пяти, совершенно незнакомым Иван Палычу. Труп еще не успели оправить в морг, и доктор попросил разрешения осмотреть тело.

Широко раскрытые глаза покойника недвижно смотрели в потолок, приемную заливал свет висевшей под потолком лампы, желтый и, пожалуй, слишком яркий для столь маленького помещения. Впрочем, для медчасти — в самый раз.

— Грубо убили, — осмотрев, доктор обернулся к чекистам. — Ударили слева, в сердце. Сильно! И, я бы сказал, уверенно и неспешно. Короче говоря, закололи, как поросенка на праздник.

— Как случилось-то? — Иванов подозвал начальника смены.

Тот подошел, поежился, старясь не смотреть на труп. Уже не молодой, лет сорока, коренастый, круглоголовый, с короткой солдатской стрижкою и усами, он чем-то напоминал старорежимного вахмистра. Осунувшаяся лицо его казалось куда более бледным, чем лицо убитого Зайцева.

— Старший смены Ефремов, Поликарп…

Представившись, «вахмистр» развел руками:

— Да как… Парнишка у нас один, похулиганил, вот, сидел, пока следствие. Спокойный такой, кто б подумать мог?

— Черт бы вас всех… — не сдержавшись, выругался чекист. — Вот чувствовал — надо было его к нам, на Лубянку… Да что уж теперь говорить. Сами виноваты — перемудрили!

Поместить Зайцева во внутреннюю тюрьму ВЧК было никак нельзя по соображениям секретности операции, затеянной против его неизвестного хозяина, возможности которого никто не знал. По легенде, аптекаря взяли за злостное уклонение от налогов, и водворение его на Лубянку, а не в Бутырку, вызвало бы законные сомнения. А с чего бы? Налоги и ВЧК?

— А оперативник ваш где? — осматривая одежду убитого, поинтересовался Шлоссер. — Спит, что ли?

— Разбудили уже… Скоро должен быть. Эх-х… Хорошо, товарищ Попов в отпуске… Ну да узнает — нагрянет! — Ефремов тяжко вздохнул. — Выговором не отделаемся точно. Выгонит ко всем чертям, да еще с «волчьим билетом»! Недоглядели, чего уж.

Недавно назначенный комендантом Бутырской тюрьмы товарищ Попов, как говорили — бывший гвардейский унтер, проявлял на своем посту особе рвение и жесткость, порой граничившую с жестокостью. Так что в исходе дела для нерасторопной ночной смены сомневаться не приходилось. Уволит всех, не ходи к бабке!

— Разрешите…

В дверях показался растрепанный рыжеватый парнишка с сонным лицом, выглядевший, пожалуй, еще моложе фельдшера. Светлые летние штаны, парусиновые туфли, красная, с веревочными завязочками, блуза, очень модная среди молодежи. По виду — типичный студент-рабфаковец или даже старшеклассник.

— Оперативный сотрудник Алешин, — парень протянул руку, — А вы, похоже, из ЧК?

— Это у нас на лбу написано? — неподдельно изумился Шлоссер.

Алешин заразительно рассмеялся:

— Да нет! Просто я вас на совместном субботнике видел. Вы еще пиво пить сговаривались.

— Вот! Настоящего оперативника сразу видать! Влет вычислил… И мандаты показывать — без нужды, — хмыкнув, улыбнулся Иванов. — Молодец! Тебя как звать-то?

— Игнат.

— Ну, Игнат, рассказывай!

— Да что рассказывать-то? Убийца — Семушкин, по хулиганке у нас чалился. Морду… ой, извиняюсь… физиономию партийному начальству начистил. У себя там, в Капотне… Так ведь и было, за что! Тамошний партиец к девчонке его клеился! Вот Семушкин и не выдержал… Парень здоровый — челюсть партийцу сломал!

— Так, а за что же это он — Зайцева? Да еще при всех, на людях.

— Так, а сами-то что, не догадываетесь? — Алешин повел плечом. — По-честному-то, никакой Семушкин не убийца. «Торпеда» он!

— Торпеда, это… — повернулся к доктору Шлоссер.

— Я знаю, что такое «торпеда», — Иван Павлович потер переносицу. — Человек, «заряженный» на убийство. Хорошо бы узнать, кто его зарядил? Кто эту «торпеду» направил?

— Вот, товарищ все понимает! — улыбнулся Игнат.

— Это наш консультант, — поспешно представил Валдис. — Иван Павлович Петров из Наркомздрава.

— Ясненько! — оперативник потер руки. — Ну, если вы здесь уже все, то прошу ко мне в каморку. Там и поговорим.

Алешин повернулся к свету…

Доктор закусил губу — глаза-то у тюремного опера были разные! Левый — голубой, а правый — зеленый!

Показалось?

Иван Палыч всмотрелся внимательней…

Нет, точно! Оперативник Бутырской тюрьмы — тоже гетерохромный… А что, если… Нет, пожалуй, староват. Хотя — щуплый, может и сойти за подростка.

— Вы что так на меня смотрите? — удивился Игнат.

— На знакомого одного похожи. Очень! — доктор улыбнулся. — У вас родственников в Зареченске нет?

— Я вообще сирота, — пригладил волосы оперативник. — И про Зареченск впервые слышу.

Кабинет Алешина располагался здесь же, в административном крыле у круглой замковой башни, только этажом выше. Действительно — каморка, где-то метра три на четыре. Продавленный топчан у стены, старый конторский стол, несгораемый шкаф, на стене — портрет Карла Маркса. Единственное, забранное чугунной решеткой, окно, выходило на Новослободскую.

— Старший в камере, где сидел Семушкин, некий дядя Женя, — кивнув на топчан, Игнат уселся за стол. — В миру — Евгений Фишер. Верно, слыхали?

— Ну, конечно! — почему-то развеселился Иванов. — Кто ж про дядю Женю Фишера не слыхал? Шнифер знаменитый! Это не он в двенадцатом году в Варшаве ювелирные лавки чистил? И еще в Лодзи, кажется…

— Он! — Алешин довольно кивнул, словно бы дядя Женя Фишер был не вором, а знаменитым артистом, знакомством с которым можно было бы гордиться и при случае прихвастнуть.

— В камере и «наседки» есть… Но, Фишер их, похоже, вычислил и на коротком поводке держит, — поежившись, оперативник с хрустом потянулся. — Завтра с дядей Женей поговорю. Но и так, кое-какие наметки имеются.

— Так поделись, Игнат! — подбодрил Шлоссер.

— Что и делаю! — Алешин пригладил волосы и, не удержавшись, зевнул, прикрыв рот рукою. — В общем, так. Дело это за версту марафетом пахнет! Я этого Зайцева помню. Торговал морфием, попался, но соскочил. Погоняло у него — Аптекарь. Заказал его кто-то из жиганов, скорее всего… но, может, и из шпаны. Марафетчики — это точно! Маляву заслали, заставили дело мокрое сладить. На чем они Семушкина прижучили, пока не знаю… Но, завтра попробую узнать. Впрочем — уже сегодня.