— Хм… — протянул он, склоняясь к лицу Лилии. — Ну-ка, ну-ка…

Иван Павлович насторожился.

— Что-то не так, доктор?

Кузьмин не ответил. Он осторожно приподнял веки девочки, рассматривая её глаза при ярком свете, падающем из окна. Потом перевёл взгляд на другое глазик, снова на первый. Его лицо выражало искреннее, почти детское любопытство.

— Интересно… — произнёс он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Очень интересно.

— Товарищ Петров, — сказал доктор Кузьмин, — вы знаете, что у вашей дочери разные глаза?

Иван Павлович улыбнулся.

— Знаю, — ответил он. — Гетерохромия называется. Один глаз — голубой, второй — зелёный. И я знаю, что это не влияет на зрение и не представляет никакой опасности.

Доктор Кузьмин удивлённо поднял брови. На мгновение его лицо застыло, потом расплылось в широкой, одобрительной улыбке.

— Однако! — воскликнул он. — А вы, я вижу, подкованный товарищ! Гетерохромия… Точно. Именно так это и называется. И вы правы — это не опасно, просто особенность. Редкая, красивая особенность. Но откуда вы знаете?

Иван Павлович пожал плечами, пряча лёгкую усмешку. Он не хотел говорить, что уже осматривал дочь с лупой и микроскопом, проверяя все возможные отклонения. Не хотел рассказывать, что провёл бессонную ночь, изучая старые учебники по офтальмологии, чтобы убедиться — это не симптом, а просто наследственный феномен.

— Я заметил ещё дома, — сказал он коротко. — Решил изучить вопрос. В Наркомздраве есть доступ к литературе.

— Ай, молодец! — доктор Кузьмин одобрительно кивнул, и его улыбка стала ещё шире. — Я люблю таких родителей — которые не просто приводят детей, а ещё и понимают, что происходит. Это редкость, знаете ли. Обычно мамочки приходят, говорят: «Ой, доктор, у моей дочки глаза разного цвета, может, это болезнь?» А вы… вы уже всё знаете. Приятно удивлён, товарищ Петров. Приятно удивлён.

Иван Павлович вдруг понял, что Кузьмин понятия не имеет кто он такой. Считает его скорее всего каким-то начальником, не догадываясь, что тот тоже врач.

Кузьмин снова склонился над Лилией, рассматривая её глаза с профессиональным любопытством. Потом покачал головой, словно восхищаясь чудом природы.

— Гетерохромия, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Это верно. Вы знаете, я такие случаи видел всего пару раз за всю свою практику. Обычно это у кошек. Или у собак. У людей — редкость. И всегда — особенные люди. С характером.

Он поднял глаза на Петрова.

— Вы знаете, товарищ Петров, я верю, что такие люди видят мир иначе. У них два глаза — и два разных взгляда. Один — может быть, спокойный, как голубое небо. А другой — живой, как зелёная трава. И они смотрят на одно и то же — но видят разное. Может быть, поэтому они вырастают особенными. Те, кто замечает то, чего не видят другие. Что думаете? Старческие это выдумки?

Иван Павлович пожал плечами:

— Пока не могу сказать. Как вырастет — станет понятно.

Кузьмин тихо рассмеялся.

— Верно! Старый я уже становлюсь, вон на какие философствования потянуло! А может быть, я просто старый романтик? Но, знаете, в моей работе это помогает. Когда я смотрю на ребёнка и вижу что-то необычное, я сразу понимаю: этот ребёнок — с сюрпризом. С характером. И он обязательно вырастет сильным.

Иван Павлович улыбнулся, глядя на дочь. Она спала, не подозревая, что стала предметом такого внимательного изучения.

— Я тоже так думаю, — тихо сказал он. — Она у меня особенная.

— Вот и славно! — доктор Кузьмин хлопнул в ладоши, возвращаясь к деловому тону. — А теперь, раз уж мы выяснили, что у нашей Лилии всё в порядке, давайте займёмся прививками. Вы ведь за этим приехали?

— Да, — кивнул Петров. — От оспы и дифтерии.

— Хорошо, — одобрил доктор Кузьмин, подходя к шкафу. — И вовремя. Сейчас как раз сезон простуд, и оспа, знаете ли, не дремлет. А дифтерия — и вовсе опасная штука. Я подготовил всё. Сделаем быстро, аккуратно. Она даже не проснётся.

Он достал стерильный поднос с инструментами и ампулами, аккуратно разложил на столе. Петров посмотрел на его руки — старые, с лёгким тремором, который бывает у всех пожилых врачей, но который не мешает им делать свою работу безупречно. Потом перевёл взгляд на дочь. Лилия спала, посапывая во сне, и казалась совершенно безмятежной.

Иван Павлович поднялся на второй этаж, держа на руках спящую Лилию, и уже в коридоре услышал знакомый голос — хрипловатый, с лёгкой латышской картавинкой, которая выдавала Валдиса даже сквозь стены.

— Спасибо, Анна Львовна, но вы бы не беспокоились… А чай, знаете, действительно вкусный. С мятой? Я люблю с мятой.

— С мятой, — послышался голос Анны Львовны, — и ещё с липой. Я завариваю всегда так, когда Иван Павлович поздно возвращается. Он говорит, помогает от бессонницы.

— Ну, он врач, ему виднее, — рассмеялся Валдис.

Петров открыл дверь и шагнул в прихожую. Гость сидел за кухонным столом, держа в руках большую фаянсовую кружку, из которой поднимался пар. Напротив него сидела Анна Львовна, уставшая, но довольная, в тёплом пуховом платке, накинутом на плечи. Увидев мужа, она улыбнулась.

— А вот и мы! — сказала она. — Валдис пришёл, заждался уже. Принёс подарок.

— Здравствуй, Иван Палыч! — Валдис отставил кружку и поднялся, протягивая руку. — Ну, рассказывай! Как съездили? Как наша Лилия?

— Всё хорошо, — ответил Петров, проходя в комнату, где стояла колыбель. — Прививки сделали, доктор сказал, что она здорова, развивается нормально.

Он осторожно опустил дочь в колыбель, поправил одеяльце, убедился, что она не проснулась. Потом вышел на кухню, сел за стол напротив Валдиса.

— Извини, задержался, — сказал он. — Приём был долгий, очереди. Весна, знаешь, все болеют. Не знал, что ты в гости приедешь, Предупредил бы хоть.

— Да я и сам не планировал, — Валдис махнул рукой. — Мимо шел, дай думаю зайду.

— Я пойду, посмотрю на Лилию, — сказала Анна Львовна. — А вы пока поговорите.

Она вышла из кухни, оставив их вдвоём. На мгновение в комнате повисла тишина, слышно было только, как за окном шумит весенний ветер да как в соседней комнате посапывает ребёнок.

Валдис допил чай, поставил кружку на стол. Потом потянулся к своему портфелю, стоящему рядом на полу, и достал небольшой, аккуратно перевязанный бечёвкой свёрток. Протянул Петрову.

— Это тебе, — сказал он. — От меня и Шлоссера. Запоздало, знаю, но лучше поздно, чем никогда. Дел было выше головы, сами понимаешь. Но мы не забыли.

Иван Павлович взял свёрток, развернул. Внутри оказалась детская погремушка — деревянная, выточенная вручную, с яркой красной ручкой и тремя колокольчиками, которые тихо звенели, когда он её встряхивал.

— Она ещё мала для этого, — улыбнулся Петров, — но вырастет — оценит. Спасибо, Валдис. Это очень… трогательно.

— Не за что, — отмахнулся тот. — Я умею только такое дарить. Шлоссер хотел что-то посерьёзнее, но я сказал: у ребёнка должно быть детство. Погремушка — это правильный подарок. Но там и для тебя кое-чего имеется. Мы с ребятами скинулись деньгами… в общем, бери. Молодой семье это сейчас пригодиться.

— Да я же… — начал Иван Павлович, найдя купюры.

— Не возражай. Купите с Анной Львовной ребенку что-нибудь, одежонку там, или еще чего. Сейчас ребенку много чего понадобиться на первое время. Так что бери.

— Спасибо!

— Да не за что!

Он помолчал, потом вдруг посмотрел на Петрова взглядом, который Иван Павлович хорошо знал: внимательным, изучающим, чуть тревожным. Валдис хотел что-то сказать, но колебался.

— Иван Палыч, — начал он осторожно, — у меня к тебе один вопрос. Можно?

— Конечно, — Петров отложил погремушку, насторожившись. — Что случилось?

Валдис вздохнул, провёл ладонью по лицу. Видно было, что ему трудно начать.

— Проконсультироваться у тебя хотел. Ты же у нас врач, — сказал он, — и хороший. Я вот подумал… Может, ты знаешь что-то про переливания крови? Ну, как это делается, какие там сложности…