— Записывайте, — прохрипел он, судорожно облизывая пересохшие губы. — Записывайте быстрее, пока я не передумал.

Валдис молниеносно раскрыл планшетку, приготовил карандаш.

— Они на даче, — торопливо заговорил Уваров, — в Кунцево, недалеко от станции. Дом стоит на отшибе, за старым яблоневым садом — единственный там, других поблизости нет. Раньше принадлежал купцу Возницыну, теперь я его снимаю, под чужим именем, разумеется.

— Адрес точный! — потребовал Валдис.

— Просека от станции, третий поворот направо, если идти от платформы… — Уваров болезненно поморщился, то ли от раны, то ли от собственных слов, будто каждое признание давалось ему физической мукой. — Дом с зелёными ставнями, за высоким забором. Там сейчас находятся двое моих людей — Матвей и… впрочем, неважно, как второго зовут. Матвей — здоровенный такой, бывший каторжник, прежде в шайке у Ящера ходил, пока я его к себе не переманил.

— А сигнал? — перебил его Иван Павлович, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле. — Какой у вас сигнал условленный?

— Телефонный звонок, — быстро ответил Уваров. — На станции Кунцево, в чайной лавке у Прохорова, есть телефонный аппарат — единственный на весь посёлок. Я должен был позвонить туда сегодня к полуночи, попросить позвать к трубке некоего Матвея Кузьмича — это и есть тот самый условный сигнал. Если звонка не будет — значит, операция провалилась, и тогда…

Он замолчал, не договорив, но все в палате прекрасно понимали, что означало это недосказанное «тогда».

— А если позвонить сейчас, — быстро сообразил Иван Павлович, — сказать, что всё в порядке, что они могут отпустить пленниц?

— Не сработает, — Уваров покачал головой, болезненно морщась. — У нас условлен пароль, особая фраза, без которой Матвей ничего не станет делать. Кроме того, звонить должен непременно я сам — он мой голос знает, любого другого сразу заподозрит в обмане.

Валдис резко поднялся с табурета, оборачиваясь к Шлоссеру, застывшему у двери.

— Максим! Живо гони на станцию, к аппарату! Свяжись с местным отделением ВЧК в Кунцево, пусть немедленно, тихо, без шума окружают дом! И чтобы никакой самодеятельности — пока мы не проверим этот телефон, брать штурмом нельзя, слишком рискованно для заложниц!

Шлоссер стремглав вылетел из палаты, а Валдис повернулся обратно к раненому, лицо его было мрачным и жёстким.

— Пароль, — потребовал он. — Какую фразу нужно сказать?

Уваров облизнул губы, взглянул на застывшего рядом с капельницей Ивана Павловича — тот всё ещё держал в руке злополучный флакон с перекисью, — и торопливо, будто боясь, что доктор вот-вот передумает проявлять милосердие, выпалил:

— «Роза расцвела вовремя». Именно эти слова, дословно. Матвей должен ответить: «Значит, можно поливать сад».

Иван Павлович медленно опустил флакон на прикроватный столик, чувствуя, как ледяное напряжение последних часов начинает отступать, сменяясь новым, ещё более острым ожиданием — теперь оставалось только ждать, дозвонятся ли до Кунцево вовремя, успеют ли чекисты добраться до дома с зелёными ставнями раньше, чем часы пробьют полночь.

Уварова, всё ещё слабого после операции, но уже способного держаться на ногах, привезли на станцию под усиленной охраной — двое дюжих чекистов вели его под руки прямо к маленькой деревянной чайной лавке Прохорова, где в углу, на закопчённой стене, висел единственный на весь посёлок телефонный аппарат.

Иван Павлович, не отходивший от пленника ни на шаг, чувствовал, как каждая секунда тянется мучительно, невыносимо долго. Часы над прилавком лавки показывали без семи минут двенадцать.

— Быстрее, — процедил он, подталкивая Уварова к аппарату.

Валдис, стоявший рядом с револьвером наготове, коротко кивнул хозяину лавки — тот, бледный от испуга, поспешно соединил с нужным номером через коммутатор и передал трубку арестанту, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих.

Уваров поднёс трубку к уху дрожащей рукой. Иван Павлович стоял так близко, что слышал каждый гудок, каждый шорох в трубке.

— Алло, — раздался наконец на другом конце провода сиплый, заспанный мужской голос. — Кто это?

— Матвей, — Уваров говорил ровно, стараясь скрыть дрожь в голосе, хотя Иван Павлович видел, как побелели костяшки пальцев, сжимавших трубку. Валдис в этот момент незаметно, но выразительно поднёс к виску пленника дуло револьвера — молчаливое, но красноречивое напоминание о цене малейшей ошибки. — Роза расцвела вовремя.

Пауза на другом конце затянулась на долгую, мучительную секунду.

— Значит, можно поливать сад, — наконец отозвался Матвей, и в голосе его послышалось явное облегчение.

Уваров, не дожидаясь дальнейших вопросов, поспешно повесил трубку — руки его тряслись уже откровенно, без всякого притворства.

— Готово, — прохрипел он, обессиленно оседая на услужливо подставленный чекистами стул. — Пароль принят. Больше от меня ничего не требуется.

Валдис коротко кивнул своим людям.

— Немедленно выдвигаемся к дому. Максим, ты со мной. Иван Палыч — тоже с нами, разумеется.

Дом с зелёными ставнями показался из-за поворота просеки минут через двадцать — тёмный силуэт за высоким дощатым забором, единственное освещённое окно на первом этаже отбрасывало тусклый жёлтый свет на неухоженный, заросший яблоневый сад.

Чекисты, числом около дюжины, бесшумно рассредоточились вокруг участка, окружая дом со всех сторон. Иван Павлович, не в силах больше сдерживать колотящееся сердце, рвался вперёд, но Шлоссер крепко держал его за рукав.

— Дай людям сработать, — прошептал Максим. — Не время геройствовать.

По условленному сигналу — короткому свисту — чекисты разом бросились к калитке и к чёрному ходу. Раздался треск выбиваемой двери, короткая возня, приглушённые ругательства — и уже через пару минут из дома донёсся торжествующий голос Валдиса:

— Взяли! Оба взяли, целы и невредимы!

Двоих бандитов — грузного, коренастого Матвея с изуродованным шрамом лицом и его более щуплого напарника — выволокли из дома скрученными, под конвоем, но Иван Павлович уже не смотрел на них — он бросился мимо, в распахнутую настежь дверь, в тёмные сени, а оттуда — дальше, в глубину дома, откуда доносился слабый, но узнаваемый детский плач.

— Аня! — крикнул он срывающимся голосом. — Аня, где ты⁈

— Ваня⁈ — донёсся из дальней комнаты изумлённый, полный слёз женский голос. — Ваня, это ты⁈

Он рванул на себя дверь — и увидел её, Анну Львовну, бледную, измученную, с растрёпанными волосами, но живую, невредимую, прижимающую к груди плачущую, но такую же невредимую Лилию.

Иван Павлович бросился к ним, обнял обеих разом, чувствуя, как по щекам, вопреки всякой мужской сдержанности, текут слёзы облегчения.

— Живы, — шептал он снова и снова, зарываясь лицом в растрепавшиеся волосы жены, — живы… слава Богу, живы…