— А где дом Смушковых?

— Рядом. Я покажу.

— Ну, садись тогда! Едем.

Дом Смушковых оказался одноэтажным бревенчатым зданием на две семьи. Тенистый палисадник с яблонями, два крыльца, две квартиры, четыре окна. Те, что слева, задернуты изнутри простынями, ставен тут не имелось.

— Судя по наличникам — квартира небедная, — выбрался из машины Валдис.

Парнишка потряс его за руку:

— Дяденька! А двугривенный?

— А, на вот тебе… А там что за дом?

Прямо напротив виднелся точно такой же дом, только сад был пореже.

— А там Рекотовы, — шмыгнул носом пацан. — Они обычно полдома сдают. Паломникам, командированным…

— Сдают, значит… Ага-а…

— Вижу, что-то задумал? — Максим искоса глянул на коллегу.

— Помаешь, тут много мест, которые можно на «скок», — задумчиво прянул Валдис. — Парочка — точно. Так надо Щербатого самых сладких лишить!

— А как ты лишишь?

— Да запросто! У нас мел есть?

— Две коробки!

— Э… а причем тут мел? — доктор снова почувствовал себя профаном.

— А вот сейчас увидишь!

Вытащив из коробки обычный школьный мелок, Иванов воровато оглянулся вокруг. Усмехнулся, подмигнул приятелям, и, перемахнув через невысокий забор, подобрался к окнам. Еще раз осмотрелся и быстро провел по наличнику мелом, оставив едва заметную косую линию.

— Воровской знак, — негромко пояснил Шлоссер. — Означает, что квартира уже присмотрена другими «скачками».

— Там мы же его спугнем! — Иван Павлович всплеснул руками. Не смотря все свои способности, с профессиональными ворами он еще дела не имел, все было внове.

— Не спугнем, а перенаправим! — подойдя, рассмеялся Валдис. — Ну, что? Пошли снимать квартирку? У этих, как их…

— У Рекотовых, — припомнил доктор.

— Ну да, у них, — кивнув, чекист потер руки. — Командировочных, слава Богу, хватит!

— А побелку в коммуне возьмем, — невозмутимо произнес Иван Павлович. — На все окна хватит.

— О! — Иванов переглянулся с коллегой. — Молодец, Иван Палыч — соображаешь!

— И я с вами в засаде посижу, — все тем же тоном протянул Петров.

— Но…

— И не принимаю никаких возражений!

Валдис развел руками:

— Ну, что с тобой делать? Давай… Только ведь, возможно и зря все.

— А это уж как сложится!

Часов в семь вечера приятели, все втроем, замазав побелкою окна, расположились в недавно снятой полутемной квартирке. Просторная комната с печкой, пружинная койка, старый продавленный диван, рассохшийся от времени буфет с выцветшими литографиями времен русско-японской войны, изображавших бегущих от лихих казаком самураев.

За окнами фиолетились сумерки. Стемнело.

Друзья сидели тихонечко. Ждали. Шлоссер нервно поигрывал маузером… Вот встал с дивана. Прошелся…

— Может он и не…

— Тсс! — Валдис качнул револьвером. — Слышишь? Шаги!

И впрямь! Кто-то осторожно пробирался к дому!

Вот что-то темное накрыло стекло крайнего окна… Глухой удар — и стекла нет! С улицы явственно потянуло ночным холодком. Чья-то рука в перчатке откинула шпингалет. Открываясь, скрипнула створка…

В комнату скользнула фигура — длинная, гибкая, двигающаяся с той кошачьей пластикой, которая выдавала человека, привыкшего воровать и прятаться.

Щербатый был в тёмном плаще и кепке, надвинутой на самые глаза. Он присел, замер, прислушиваясь. Потом бесшумно двинулся по комнате, ощупывая рукой стены, мебель, выдвигая ящики. Он искал ценности — привычно, профессионально, как делал это тысячи раз.

Валдис поднял руку. Короткий жест Шлоссеру.

Щелчок выключателя. Комнату залил жёлтый свет керосиновой лампы, стоявшей на столе.

— Стоять! — рявкнул Шлоссер, вскидывая маузер. — Руки вверх!

На мгновение все замерли. Щербатый застыл, как статуя, с рукой, занесённой над комодом. Свет лампы осветил его лицо — длинное, худое, с провалом между верхними зубами. Глаза — тёмные, глубоко посаженные — на секунду расширились, но в них не было страха. Только звериная, холодная решимость.

— Бросай оружие! — крикнул Валдис, наводя револьвер.

Щербатый и не подумал подчиниться. Вместо этого он вдруг словно пружина отскочил в сторону, выбив ногой лампу со стола. Та разбилась о пол, и комната снова погрузилась в темноту.

— Назад! — заорал Шлоссер, но было поздно.

Иван Павлович услышал глухой удар, чей-то сдавленный выдох, и понял — началась схватка. В темноте замелькали тени, послышались звуки борьбы — удары, шум падающей мебели, тяжёлое дыхание. Кто-то выругался сквозь зубы.

— Держи его! — крикнул Валдис.

— Выход перекрывай! — отозвался Шлоссер.

Петров, сжимая кочергу, встал у окна, заслоняя единственный путь к отступлению. Он не видел почти ничего — только смутные силуэты, метавшиеся по комнате. Но слышал достаточно, чтобы понять: Щербатый давал отпор. Эх, своих бы не садануть качергой в темноте!

Глухой звук — и кто-то вскрикнул. Шлоссер, кажется. Потом короткая возня, чей-то хрип, и Валдис рявкнул:

— Вяжи! Вяжи, чёрт тебя дери!

Иван Павлович шагнул в темноту, на звук. Нашарил рукой чью-то ногу, ухватился за штанину. Сверху на него обрушилось чужое тело — худое, жилистое, с острыми локтями и коленями. Он почувствовал, как чьи-то пальцы вцепились ему в горло.

— Пусти! — заорал он, пытаясь сбросить с себя Щербатого.

На помощь пришёл Валдис. Он навалился сверху, заломил Щербатому руку, прижал его голову к полу. Шлоссер, чертыхаясь, накинул верёвку на запястья вора, затянул.

— Готово, — выдохнул он. — Готово, чёрт бы тебя побрал. Верткий, зараза!

Лампу зажгли снова. Жёлтый свет залил комнату, и все увидели Щербатого. Он лежал на полу, связанный по рукам и ногам, с разбитой губой и бешеными глазами. Он тяжело дышал, но не пытался вырваться — только смотрел на них звериным взглядом.

— Ну что, Вартузин, — сказал Валдис, поправляя сбившийся набок пиджак. — Попался, голубчик. От нас не убежишь!

Щербатый не ответил.

— Вяжи его крепче, — сказал Валдис, поднимаясь с пола и отряхивая пиджак. — И в машину. В отделение.

Щербатого подняли, вывели через разбитое окно. Он шёл спокойно, не сопротивлялся, только усмехался в темноте. У самой машины обернулся, посмотрел на Петрова, но ничего не сказал. Только улыбнулся — той же кривой улыбкой, обнажающей щербину.

— В Звенигородское отделение, — бросил Валдис Шлоссеру. — Я позвоню, предупрежу. Пусть подготовят камеру.

«Паккард» тронулся. Ночь была тёмная, безлунная. Звенигородские улочки тонули во мраке, только изредка мелькали жёлтые огоньки в окнах. В машине было тихо. Щербатый сидел сзади между Петровым и Шлоссером, связанный, с опущенной головой. Он не пытался бежать. Только дышал тяжело, с присвистом, и иногда вздрагивал, словно его бил озноб.

В отделении, не смотря на глубокую ночь, было шумно. Вахтёр, увидев чекистов и связанного вора, без лишних вопросов открыл дверь в камеру — небольшую, с голыми стенами и железной койкой.

Задержанного завели внутрь, усадили на койку. Валдис жестом отпустил дежурного.

— Ну, господин Вартузин, — произнес Валдис. — Сами будете все рассказывать?

— Что рассказывать? Я случайно в эту квартиру попал, Перепутал.

— Перепутал говоришь? — усмехнулся Вальдис. — Ну-ну. Только я тебя не про квартиру спрашиваю. А про кровь…

От слова «кровь» Щербатый вздрогнул.

«Ага, выдал себя», — подумал Иван Павлович, присматриваясь к задержанному. Не смотря на то, что это была камера, света тут было больше и доктор невольно начал изучать его. Лицо его было серым, под глазами залегли глубокие тени. Он мелко дрожал, хотя в камере было не холодно.

«Руки худые, с тонкими синеватыми венами, просвечивающими сквозь бледную кожу. Пальцы дрожат. Да у него явная анемия! Истощение, признаки хронической болезни крови».

— Про какую еще кровь? Ничего не знаю! — произнес Щербатый, но голо сего предательски дрогнул.