— Галь… — Иван Павлович внимательно глянул на девушку. А ты хорошо рассмотрела? Это точно был тот человек? Не показалось тебе?

— Да что вы! Конечно же, не показалось! Я ж с этим гадом — нос к носу… — нервно отозвалась девчонка. — Длинный такой, сутулый, мерзкий! Рожа небритая, узкая… И щербина меж зубов! Я хорошо разглядела… Знаете, он тут, что-то в доме через окна высматривал. Я от неожиданности вскрикнула, он на меня оглянулся — и бежать! Узнал, видно…

— Скорей, ты его просто спугнула… Он в чем был-то?

— Серый такой плащ… и кепка.

— Понятно.

— Иван Палыч! Он точно здесь что-то высматривал! Эх… поймали бы гада! Может, парни догонят… А тот, в очках — кто?

— Директор коммуны, — улыбнулся доктор. — Наш человек, мотоциклист.

— А-а-а! То-то я мотор слышала… Иван Палыч, а вы меня будете сюда, к ребятам, отпускать?

— Конечно! У тебя ж законный выходной раз в неделю, забыла?

Петров вдруг напрягся, прислушался…

В зарослях, за покосившимся забором, раздались голоса… Затрещали кусты, и к усадьбе выбрались запыхавшиеся парни с директором.

— Ушел, гад! — обиженно пояснил Мишка. — Там лодка у него…

Та-ак… Еще и лодка… Ну, так он же домушник, вор… или, как там говорил Валдис — «скачок».

— Михаил, — доктор посмотрел на директора. — Похоже, у вас тут кража замышляется.

— Это вы про этого? За которым мы гнались? — поправив очки, уточнил молодой человек. — Да-а, жаль, что у него лодка! А насчет кражи… Впредь будем осторожнее. Впрочем, здесь и красть-то нечего, никаких ценностей в усадьбе нет. Разве что стекла да железные листы с крыши. Ну, или печки на кирпичи разобрать… Но, тут не лодка нужна — подвода.

Со двора усадьбы донеслось лошадиное ржание. Послышались звонкие ребячьи голоса.

— А вот и наши с подводой! — улыбнулся директор. — Ну, пошли знакомиться.

«Контингент» Михаила Гринберга представляли четверо мальчишек лет по двенадцати — четырнадцати, причем двое младших были родными братьями-близнецами.

— Это вот — Валера, — директор начал со старшего — серьезного смуглого пацана, чем-то похожего на цыгана.

Покосившись на Галю, тот протянул руку…

— Это — Игнат…

— Игнат! — дружелюбно улыбнулся темно-русый длинноволосый парнишка.

— Ну, а эти вот — братья Туркины, Сережка и Сашок.

Подмигнув парням, Михаил потер руки:

— Ну, познакомились — и хорошо. Теперь — за работу! Для начала быстренько разгрузим подводу.

Из усадьбы коммунаров Петров выехал уже после обеда, прихватив с собой Галю. Пообедали, кстати, там же, покушали ушицы — ребята наловили рыбки.

— Хороша вышла уха, — заметила девушка, глядя на мелькавшие за окном машины деревья, — Правда, Иван Палыч?

— Угу…

— Ой! Смотрите-ка, церковь!

— Монастырь, Галя! Учеником Сергия Радонежского основан. Еще в четырнадцатом веке.

— Ого! Старинный… Ой! Вон он, вон! — вдруг закричала девчушка. — За воротами скрылся…

— Да кто?

— Тот! Щербатый!

— Кузьма, останови! — крикнул Петров шоферу.

Скрипнули тормоза. Иван Павлович и Галина выскочили из машины и побежали к монастырским воротам.

— Господи, народу-то сколько! — вбежав на монастырский двор ахнула Галя.

Народу действительно хватало. И на монастырском дворе и везде. Церквей тут было много! Сиял крестами Собор Рождества Богородицы, зеленели куполами Преображенский храм и надвратная церковь, манили паломников звонница и Царицыны палаты, выстроенные для первой супруги царя Алексея Михайловича. Больше всего народ топилось у колодца, возле пещеры преподобного Саввы — торопились испить святой водицы!

Честно сказать, доктор и не думал, что встретит здесь так много людей! Да, воинствующий атеизм советская власть приглушила — во многом, стараниями Ивана Павловича — но к религии в целом все же относилась неодобрительно. Вот и этот нарядный монастырь у впадения Сторожки в Москву-реку должен был закрыт еще в прошлом году. Однако вот, обошлось — действовал!

— Может, праздник сегодня какой-то? — машинально перекрестясь, промолвила Галя. — Так Пасха давно уж была… Нынче ж ранняя.

— Седни, дева, тоже праздник, — услыхав, обернулся проходивший мимо инок со строгим лицом и печальным взором. — И даже не один. Память священномученика Симеона, преподобных Зосимы и Акакия, память апостолов Аристарха, Пуда и Трофима… Ох! У тя что же, дева, плат-то на шее! Наголову повяжи да молися со тщанием.

— Ага… — быстро повязав на голову косынку, Галинка нагнала отошедшего инока. — Отче! Мы тут знакомого потеряли… Длинный такой, со щербиной…

— Тут дева, всяких хватает, — наставительно пояснил монах. — И щербатых — тоже. Преподобный Савва всех привечал. А Господу все одно, щербатый ты или какой еще. Душа и вера главное!

— Нет для меня ни эллина, ни иудея, — вполне к месту припомнил вдруг Иван Павлович.

Инок посветлел лицом:

— Нет ни раба, ни свободного, ни мужска пола, ни женского… Ибо все вы одно во Христе Иисусе!

Продолжив цитату, монах осенил крестным знамением доктора и его спутницу:

— Приятно слышать сие из уст мирян.

Галинка заулыбалась:

— Так, значит, щербатого вы не видели?

— Так сказал же — много тут у нас всяких, — развел руками инок. — Паломники. Кто как… Сегодня живет, завтра съехал. Послезавтра, глядишь, опять появился! Вам к Савватею Андреичу надо, в паломническую службу. Только сегодня нет его, в патриархат по хозяйству уехал. Аккурат через пару дней явится — у него и спросите.

Поблагодарив монаха, новоявленные паломники все же зашли ненадолго в собор. Служба уже закончилась, все просто молились, ставили свечки… Доктор тоже поставил две — во здравие. И — глядя на него — Галя.

— Ой, Иван Палыч, я ж комсомолка! — уже в машине призналась девчонка. — Комсомолка — и в церковь… Как какая-нибудь старушка старорежимная! Еще и свечки… Вы только не рассказывайте никому — засмеют!

— Засмеют напрасно, — доктор покачал головою. — Я так думаю, хорошему-то человеку надо иногда в церковь. Хоть и не воцерквленные мы, а все ж русские люди.

В следующий раз доктор оказался в этих местах лишь через несколько дней, в самом начале мая. Уже отгремел, отсверкал красными флагами Первомай, уже весна вступала во все свое буйство, радуя глаз свежей листвою и первоцветом.

На этот раз поехали на чекистском «Паккарде», под завязку загруженном книгами, переданными в дар Звенигородской детской коммуне общественной библиотекой на Сретенке. За рулем сидел Шлоссер, так что бедный «Паккард» почти не снижал скорость ни на крутых поворотах, ни на ухабах. Ну, разве что — чуть-чуть.

— Тише, тише, Максим! Всех нас растрясешь, не хуже московских «ванек», — в голос увещевал Иванов. — Ну, ведь не покурить даже.

— Зато скорей будем, — Шлоссер спокойно крути баранку.

Впрочем, нет. Слово «спокойно» вряд ли подходило к его стилю езды.

— Улыбнитесь, каскадеры… — неожиданно для себя запел Иван Павлович. Скорость ему вообще-то нравилась. Как и старые песни.

Справа, за березовой рощицей, засверкали церковные маковки…

— Вообще-то скоро приедем, — Иванов с облегчением улыбнулся. — Вон, монастырь уже… Максим! Давай сначала туда, а уж затем — в коммуну… Иван Палыч, как, ты говоришь, начальника паломников кличут?

— Савватей Андреевич, — отозвался доктор. — А фамилии я не знаю.

— Зато имя редкое! — Валдис расхохотался и потер руки. — Как, впрочем, и должность… Сворачивай, сворачивай, Макс! Вон — повертка.

Шлоссер повернул так, что вылетевшая на обочину увесистая связка книжек едва не пришибла спокойно идущего гражданина с клюкой, по всей видимости — паломника.

— Тьфу ты, тьфу ты, черт! — потрясая клюкой, заругался паломник.

Однако, завидев выбравшуюся из машины честную компанию, мужичок поспешно ретировался.

— Вот! И не помялись даже, — поднимая из травы книжки, хмыкнул Шлоссер. — О! Жюль Верн. «Пятнадцатилетний капитан». Как же, как же — читывали!