— Не скажу, товарищ Ленин. Я лучше помогу! А ну-ка давайте вдвоем, Феликс Эдмундович!

Сегодня все наркоматы Кремля вышли на субботник. Денек выдался погожий — солнечный и теплый. Снег уже почти весь растаял, везде зеленела трава, желтели мохнатые солнышки мать-и-мачехи. В такой-то денек славно было поработать физически, а не сидеть в душном кабинете. Вот все и вырвались — поддерживали ленинский почин. Очищали Кремль от старого мусора, коего там скопилось немало. Какие-то бревна, доски, камни… Что-то осталось еще от юнкеров, с октября семнадцатого, что-то — с недалеких времен Гражданской войны и разрухи.

— Так, давайте теперь во-он то кусок ржавого железа… Эйно Янович! — Владимир Ильич помахал рукой шоферу.

Тот понятливо кивнул. Грузовик — новенький итальянский ФИАТ с открытой кабиной — рыкнул двигателем и подкатил ближе.

Работали весело, с огоньком, а потом так же дружно уселись перекусить. Кто-то достал бутерброды, кто-то порезал сало… А вот спиртного не было, рано еще!

Часам к четырем стали закругляться. Народ сбивался в стайки — кто-то шел к себе в наркомат, а кто-то уже и домой.

Иванов и Шлоссер подошли к доктору с двух сторон. Взяли, так сказать, в клещи!

— Между прочим, кое-кто пиво обещал… — многозначительно промолвил Валдис. — Максим, ты случайно не знаешь, кто бы это мог быть?

— Да пошли уже! — рассмеялся Иван Павлович. — Купил я все. Дома стоит.

— О! А у нас как раз лещ вяленый!

— Лещ — это хорошо… Лещ, это не какой-то там подлещик! — пошутив, доктор потер руки. — Ну, и с нянечкой нашей поговорите… Насчет кражи… и не только.

— Да помню, — Иванов махнул рукой. — Как ты говоришь — Семафор?

Первыми делом чекисты взялись за нянечку. Иванов про нее уже знал, а вот Шлоссер было поражен, увидев вместо седенькой деревенской старушки бойкую и красивую девчонку.

— Так, вы говорите, весь из себя худой?

Вытащив карандаш и блокнот, Максим тщательно записывал показания, время от времени буравя Галинку острым пронзительным взглядом.

— Худой, длинный, да, — потеребив косу, покивала девчонка. — Лицо такое… противное, узкое. Но, толком я и не разглядела — уже темновато было.

— А возраст? — быстро уточнил Иванов. — Молодой, старый?

— Не молодой, точно, — девушка уверенно качнула головой. — Скорей, старый. Лет сорока или даже больше! Но, гад, жилистый, хваткий… Однако, слабоват. Я б ему сунула в морду, так убежал. Ребят испугался.

— Так, о ребятах позже, — Шлоссер покусал карандаш, снова пробуравив девчонку глазами. — Пока продолжим о нападавшем. Как был одет?

— Длинное такое пальто, черное… кажется, драповое.

— Пуговицы, воротник?

— Воротник смушковый. А пуговицы… я не помню.

— Хорошо… Головной убор? Шапка, шляпа, кепка?

— Шляпа. С обвисшими таким полями. Кажется серая… — что-то вспоминая, Галя прикусила губу. — На ногах — сапоги… такие, тупоносые…

— Он что-то говорил? — снова уточнил Иванов.

Беседу вели в комнате Гали. Иван Павлович скромно уселся на подоконник — слушал.

— Говорил? Да нет, — девушка повела плечом. — Улыбался так мерзко! Ой… рот у него щербатый!

— Щербатый? — переспросил Валдис. — Ты же говорила — темно было?

— Темно, да. Но тут как раз машина проехала, осветила… — Галина поежилась, видать, все ж таки было не очень приятно вспоминать нападение. — Вот я и увидела. Посередине рта такая щербина… То ли зуба верхнего нет, то ли еще что… Нет, пожалуй, не зубы… Да! Он же мен пытался кусить!

— Укусить? — недоверчиво протянул Шлоссер.

— Да, кусить! Рот раскрыл, ровно собака бешеная! И к шее потянулся, к моей… Вот, только вспомнила!

— Молодец, Галенька! Молодец! — вскочив со стула, Иванов принялся ходить по комнате кругами. — Значит, говоришь, щербатый? Еще и пытался укусить! Так-та-ак…

Шлоссер же продолжал разговор, уточнив, в какую сторону побежал нападавший и откуда появились спугнувшие его ребята.

— Куда-то он в сторону шмыгнул, в проулок, — припомнила девушка. — Миг — и нет его. А ребята со стороны Сухаревки пришли. Ну, они там на рынке кормятся. Поднесут кому что, товар какой разгрузят… Тем и сыты.

— Это они вам сказали? — Шлоссер поднял глаза. — И что за ребята?

— Да беспризорники! — махнул рукой Галя. — Ну, не в лохмотьях, конечно… Но я же вижу! Мы потом на лавке сидели, разговорились… Одного Мишкой звать… Мишка Попрыгун, так его навали. Второй — здоровый такой — Митрофанушка. И третий, шустрый — Гаврик.

— А возраст? Как выглядели?

— Как выглядели? — девушка пожала плечами. — Да обыкновенно. Мишка — чернявый… вот, как вы. Ростом чуть повыше меня. Митрофанушка — здоровенная такая оглобля, но, кажется, не злой. А Гаврик — кудрявый, светленький. Лет им, как мне. Ну, может, Митрофанушка года на два постарше… Они сказали — их весь рынок знает, вся Сухаревка!

— Ага, ага, — записав, покивал чекист. — А про Семафора кто сказал? И что конкретно?

— Так Мишка ж! А конкретного — ничего. Просто, мол, был такой парень, да вот недавно пропал. Беспризорников ведь много пропадает — кому потом искать-то?

— А они не говорили, отчего такое прозвище? — Иван Павлович заерзал на подоконнике.

— Да нет, — обернулась Галя. — Не говорили. А я не спрашивала. Они вообще про него — мельком.

— Что ж, — закончив хождения, Иванов вновь уселся на стул. — Давай теперь к чемодану… На платформе увели?

— Да-а… Там еще парни рядом стояли, плотники…

— С пилами, с топорами?

Девушка расхохоталась:

— Да нет, что вы! Просто я по разговору ихнему поняла. Они все про углы говорили…

— Так, может, математики? — хохотнул доктор. — Или землемеры.

Тут уже засмеялись все, кроме Шлоссера. Тот лишь легка улыбнулся и качнул головой:

— Ох, Галина, Галина… «Угол» на воровском жаргоне как раз и означает — «чемодан»! Ну, о парнях вы вокзальным милиционерам расскажете. Хотя, честно сказать, особой надежды на вещички свои не питайте.

— Да что уж теперь, — сложив руки, Галя тяжко вздохнула. — Ничего там такого и не было. Платье только жалко… мамино.

На следующий день, с обеда, доктор взял в наркомовском гараже «Минерву» и покатил в лабораторию. Судя по анализам, у Антона Антоновича Рыбакова явно диагностировалась застарелая язва желудка. Как, собственно, Иван Павлович и предполагал.

Что ж, нужно было ехать… Раз уж тот признавал только одного доктора — Петрова! Кстати, товарищ Семашко Рыбаковым уже интересовался и просил Иван Павловича держать его самого в курсе. Они с Антоном Антоновичем были старые друзья.

Заехав в аптеку, доктор прикупил кое-какие лекарства и покатил за город, в Подмосковье.

Свернув на лесную дорогу, Иван Павлович невольно залюбовался рвущимися к небу соснами. Усадьба находилась прямо посреди леса, на берегу небольшого озера. Старый, купеческий дом, с колоннами и мезонином, уютный двор, набухшие на кустах сирени почки. А воздух? Какой здесь был воздух! Прямо хотелось ложками есть.

Рыбаков — высокий, худой, но ещё крепкий старик, встретил доктора на крыльце.

— А я слышу — машина! Думаю — кто?

— Здравствуйте, Антон Антонович, — Петров поздоровался с хозяином за руку. — Ну, что же — приступим к лечению! Вижу, вы какой-то бледный…

— И не говорите, — опираясь на трость, Рыбаков отворил дверь. — Вот, даже во двор теперь редко спускаюсь. Потому что потом на крыльцо трудновато… Годы! Вы проходите, проходите…

В большой, с высокими потолками, гостиной уже был растоплен камин. Иван Павлович сел в предложенное кресло напротив хозяина.

— Сейчас и чайку… Глаша! Глаша! Поставь, пожалуйста, чайник.

— Сделаю, Антон Антонович! — донесся веселый женский голос. По всей видимости — из кухни.

— Домоправительница моя, — пояснил Рыбаков. — Помогает. Без нее и не знаю, что б и делал. Однако, слушаю вас. Как там мои дела? Поживу еще немножко?

Старый большевик шутил, но его низкий и мягкий голос заметно дрожал, да и лицо было слишком уж бледным.