Глаза Свена сузились, сощурились от табачного дыма.

– Не беспокойся, Рези. Джек умный. Он знает, как надо.

– Не слишком ли ты отлыниваешь от объяснений с детьми?

Свен фыркнул:

– Это я-то отлыниваю? Да я уже битый час играю с ним в «Малефисенту»!

Чем меньше говоришь, тем весомее становятся слова. Что является насилием и что такое проведение границ, что легитимно, а что неприемлемо – всё это уже давно размыто и неясно.

Я утверждаю, что Свен вёл себя соразмерно; Эллен находит его брутальным. Тогда как я всё больше нахожу брутальным Ингмара – при всей его хвалёной терпимости в его скоростной машине, на которой он срезает повороты по дороге в термы.

Где в это время ты, Беа, я не знаю, но надеюсь, что тебе хорошо с Ульфом и Каролиной; надеюсь, что наши со Свеном поступки не ложатся тяжким бременем на тебя как нашего ребёнка.

Притом что я сама возлагаю вину за отвратительное поведение Шарлотты как раз на её родителей. Которые на любой её дурацкий вопрос отвечают во всех подробностях, каждый пук своей дочери с похвалой принимают к сведению, а на каждую её подлость лишь пожимают плечами. Они называют это «любовью», я же называю это «трусостью разобраться», но вместе с тем сама панически боюсь выложить им свой взгляд на вещи. Я люблю Свена за его мужество. И опасаюсь за наше место в компании.

Ты понимаешь, почему нельзя больше вообще ничего сказать?

Нас пятнадцать человек, пятнадцать «эго» в возрасте от нуля до сорока лет, и все судорожно стараются задавать тон.

Как говорила когда-то Вера, «ты должна взять дело в свои руки и быть тут главной». Но Вера взяла дело в свои руки тем, что уехала в Лозанну. Всё лучше, чем понимать друг друга неправильно.

Видишь, Беа? Вот уже снова началось.

Итак, ещё раз: я нахожу это абсолютно нормальным. Я бы на месте Веры сделала то же самое.

И что потом?

Всё так и остаётся. К сожалению.

Совершенно безразлично, завидую я им или всё спускаю им с рук – когда случился этот скандал в Лауэли, Вера отсутствовала, она была в Лозанне на солнышке, а я отсутствовала – была в лесу, а потом мы снова сошлись, и, к счастью, снова выглянуло солнце, и о случившемся больше никто не проронил ни слова – по крайней мере, до моих ушей ничего не дошло.

Никто ничего не говорил, и мне обидно слышать, что мне следовало бы говорить об этом: мол, если бы я заговорила, всё было бы хорошо.

Говорить вместо того, чтобы писать.

На конфирмационных занятиях, в школе, в Лауэли, на сорокалетии Каролины, на праздновании окончания строительства и при переезде.

Просто однажды сказать вслух: «Этот фасад ванильного цвета – вы в своём уме? Это лишь жалкий, печальный компромисс».

Однако мне не надо было даже говорить об этом, и без того было ясно: они получили тот фасад, какого заслуживали. Такой дом, какого заслуживали. Таких детей, каких заслуживали. Такие деньги, каких заслуживали.

Это жестокое познание, от которого все увиливают, и я самая первая: что говорить-то не о чем, а тем более нечего обсуждать. Дело решённое. Было именно так, как оно было. Это правда.

Беа как всегда приходит домой первая. Занятия у неё, как и у Джека и Кирана, заканчиваются в четыре часа, но она нигде не задерживается, не сворачивает в «Нетто», чтобы купить кекс за 99 центов. По ней можно сверять часы: шестнадцать ноль девять – и ключ Беа уже в замочной скважине.

– Привет, моя хорошая.

– Хай.

– И как? Что было?

Ответа нет. Её окружает облако плохого настроения; у меня именно такая дочь, какую я заслуживаю, как раз такую девочку, какая она есть. Ленивый рот, голодное сердце.

А что у меня? Пустые руки. Никакой другой идеи, кроме как облекать мучения в слова.

– То, что она так невозмутимо опубликовала это, то, что она не делает различия между личными и публичными интересами, есть ещё одно указание на пограничное нарушение в психике. Отсутствие границы стыда, который нормальному человеку не позволяет так подставлять других и себя.

Ингмар пригласил нас на ужин; правда, я больше не вхожу в число «нас», но я всё равно что присутствую, я же знаю, что и как они говорят.

Вера:

– Я считаю, это просто нечестно – так всё заострять. Как будто всё, что нас составляет, это наша тупая ограниченность.

Фридерике:

– Наверно, она хотела, чтоб это было весело. Но шутки не получилось.

Ингмар:

– Думаю, она скорее не может по-другому. Я даже думаю, это для неё единственный путь проявить себя.

Кристиан:

– Пис-сательница.

Фридерике:

– Если бы она ею была, она бы имела хоть толику воображения. Тогда бы ей незачем было сплетничать о жизни других людей.

Ульф сидит рядом и размышляет, когда ему вступить в разговор. Он бы охотно взял меня под свою защиту, например, объяснив: автор мёртв, подлинным автором является читатель, текст есть всего лишь текст, перспектива всегда связана с позицией, – однако он замечает, что не сможет эквилибрировать на таких тонкостях; одно неосторожное слово – и он уже окажется на моей стороне, а не на их. Поэтому Ульф говорит:

– Она слишком далеко зашла, это ясно. – И смотрит на свои пальцы, кроша багет, поданный к супу.

Вкусный азиатский рыбный суп. Фирменное блюдо Ингмара, который и правда умеет хорошо готовить.

Рыбный суп Ингмара, пирог со шпиком Франка, малиновый десерт Веры с засахаренным миндалём собственного приготовления, любовно оформленные сэндвичи Ульфа с горчицей и кресс-салатом, соус Каролины для салата – с чесноком и сметаной, овсяные вафли Фридерике по рецепту её бабушки – всё это я пустила на ветер и теперь тоскую по этому всему.

Киран действительно заходил после школы в «Нетто». Упаковка из двенадцати молочных хлебцев, настоящая альтернатива. На вкус отдаёт консервантом, но жуётся легко. Я могла бы съесть всю упаковку, но Киран отдал мне только половину.

– Это вредный продукт, – говорю из мести. – Кто тебя к нему пристрастил?

– Ансельм всегда приносит.

Ага, это, должно быть, гопник. Никогда бы не подумала на мальчика с таким именем. Тем более в этом районе; но, может, он здесь тоже ненадолго и уедет куда-нибудь со своими родителями; хорошо бы, куда и мы, постоял бы там за Кирана в окраинной бандитской школе.

– Я пойду в садик за Линн, – говорю я. – А когда вернусь, вы все выключите вашу технику. Полчаса, как договорились.

– О’кей, – соглашается Киран.

– Джек?

Тот меня не слышит.

У входа в садик я встретила мать с пустой коляской для близнецов и младенцем, привязанным у живота. Давно ли я сама была так же неповоротлива и обвешана! Одну только Беа я могла по дороге забрать из коляски и пристегнуть к себе, если она орала, а следующим уже пришлось мириться со своей участью. У этой матери положение другое, она и второму даёт шанс изменить положение. Может быть, хочет во всём быть справедливой или ещё не привыкла к крику. Я бы сказала, Джек не орал, в отличие от Беа, но уже тогда это было, конечно, несправедливо. Может, он потому и молчал, что уже чувствовал: жаловаться бессмысленно, это ничего не даст. Потому что щадил меня, даже будучи младенцем.

– Не существует никакой справедливости, – регулярно повторяет Свен, но это до нас не доходит. Ни до кого из нас.

В раздевалке управляется супружеская пара: дедушка и бабушка. Он наблюдает, как она пытается заставить внука одеваться; она поёт при этом песенку, которую я знаю ещё из моего детского сада:

Я смотрю ему в лицо и пытаюсь отгадать, о чём он думает. И вижу только себя и знаю только то, что думаю сама.