Это просто какая-то мания величия – заводить большую семью без дедушки и бабушки, без большой машины и больших заработков. Это необдуманно. Это асоциально.

И теперь они набрасываются друг на друга, мои потомки. Я больше не могу держать их в руках, я не могу их обеспечить, они предоставлены сами себе, и чем всё это кончится, заранее известно.

Беа забеременеет малолеткой.

Джек станет вероломным убийцей – в соответствии со своим именем.

Киран покончит с собой, потому что жизнь в гетто будет ему не по плечу.

А Линн, может быть, повезёт, и в двенадцать лет она попадёт в приёмную семью, у неё будет отец – такой, как Ингмар, он с радостью возьмёт на себя заботу о её израненной душе, такой приёмный отец а-ля Вуди Аллен.

А кто будет во всём этом виноват?

Однозначно я.

Я могла бы избавить их от тягот жизни – просто не родив их на свет. Не настолько же я слепа, чтобы не видеть простую правду: по организации осенних каникул сразу можно увидеть, кто имеет право на размножение, а кто нет.

«Опять слишком много ела». Это единственная фраза, которая записана в дневнике моей матери, оставшемся после её смерти. У неё было не так много личных вещей – потому что она привыкла обходиться без своей комнаты. Но в конце жизни комната у неё была: я и мои сестра и брат освободили место. И потом разбирали её вещи в этой первой её собственной комнате и раздумывали, кто что возьмёт себе на память. Я взяла дневник – толстую тетрадь с разлинованными страницами и влагостойкой обложкой яблочно-зелёного цвета. В этом дневнике и была выведена красным фломастером эта фраза. Может, эта тетрадь предназначалась для ведения диеты?

Марианна постоянно соблюдала какую-нибудь диету. Вот если бы она опять была такой стройной, как до рождения детей…

Не знаю, что бы тогда. Она мне этого не говорила, и в дневнике об этом нет разъяснения. Никакого тайного желания, никакой мечты, только одна фраза, которая долго занимала её мозг. Она считала калории, постоянно. В больнице радовалась, что худеет: «Привет, Каюк, посмотри, какой я стала стройной перед тем, как умереть!» И Каюк уложил её под себя, такую привлекательную, какой она теперь стала.

Я тоже устраиваю диеты. Тайно. Не то чтобы у меня был избыточный вес, но сделаться потоньше не помешало бы.

Потоньше, покрасивее, посдержанней. Не такой подчинённой посторонним взглядам, которые отмечают: вот эта не держит себя в руках. У неё постоянный голод, который она надеется укротить приёмом пищи. Какая глупость! Он будет только нарастать, и индекс массы тела тоже.

Я хочу знать, по чему тосковала Марианна. Что было её голодом.

Так и хочется вырыть её и встряхнуть, пусть скажет мне – а если не она, так Рената.

– Скажи мне!

Рената испытующе оглядывает меня:

– Если бы ты знала, каково это было, ты бы понимала, чего мы достигли.

Она не хочет, чтобы принижали итог её жизни.

– Ах, в самом деле? – говорю я. – А почему я не знаю, каково это было? Почему получилось так, что единственное, о чём я знала, это о желании Марианны похудеть?

Рената не отвечает. Она молчит. Сама-то она худощава.

Раннее утро среды. Впереди ещё три дня школы.

Беа не хочет туда идти, потому что у неё засаленные волосы.

– Ну так помой, – говорю ей.

– Они не успеют высохнуть.

– Ну так просуши феном!

– Это для них вредно.

– Ну так остриги их.

Я готова её придушить. У неё нет настоящих проблем?

Есть.

Она рассказывает мне, и я в растерянности. Никого не надо гнать туда, где царят такие строгие и вместе с тем произвольные правила, такое групповое принуждение и вместе с тем давление индивидуализации, как в девятом классе.

– Постарайся не думать о том, что думают о тебе другие, – советую я. – Если почувствуешь, что они смотрят на корни твоих волос, вспоминай правило перевода из десятичной системы в двоичную. Если поймаешь себя на том, что втягиваешь живот, вспомни, что в других культурах он только повышал бы твой престиж. А я сегодня же куплю тебе рюкзак «Фьялравен».

Беа рассерженно моет голову. Я просушиваю ей волосы феном. Она шипит на меня, что воздух слишком горячий. Я сую фен ей в руки и покидаю ванную комнату. Теперь она истерически рыдает, я выталкиваю Джека и Кирана за дверь, мысли у меня в голове устраивают между собой драку.

Должна ли она до всего доходить своим умом – нет, я обязана ей помочь.

Это ничего не даёт – но всё равно, кто, если не я.

Я понимаю её – хорошо, но это ещё никому не помогло.

Хвала всему, что нас укрепляет – моя бедная малышка.

Линн смотрит на меня. Взгляд Линн трудно разгадать. Чего ждёт от меня Линн?

– Считаешь, я должна пойти к ней и утешить её?

Линн кивает.

– А если она накричит и швырнёт в меня фен?

В это мгновение фен снова загудел. Мы обе прислушиваемся к тому, что происходит в ванной.

– Она сама управится, – говорит Линн, – можешь вернуться в постель.

– А ты не хочешь, чтобы я тебе почитала?

– Иди поспи, – говорит Линн тоном полного понимания, и именно это, как обычно, меня добивает: когда один из детей выказывает сочувствие и самоотречение.

Свен лежит в кровати с открытыми глазами. Я не припомню, когда видела такое в последний раз.

– У тебя всё хорошо? – испуганно спрашиваю я.

Он кивает.

– Мы тебя разбудили?

Он отрицательно мотает головой.

– Тебя что-то беспокоит?

Он вообще больше не реагирует, просто смотрит перед собой в пустоту. Я скидываю комнатные тапки и ложусь к нему. Слышу шаги Беа, слышу, как Беа говорит с Линн, слышу, как хлопает дверь квартиры – счастье. Если Беа побежит, она ещё успеет на урок. Тогда всё остальное будет как обычно: плохо, но терпимо. Мне можно уже не задумываться об этом.

А что там делает Линн одна на кухне? Не будет ли ей там ужасно одиноко?

– О господи, уж эти мне утра, – вздыхаю я.

– Осталось всего одно – и осенние каникулы, – отвечает Свен.

Должно быть, это шутка? Я смеюсь. Он встаёт.

Свен обо всём позаботится. Я могу всё взвалить на него и спать.

Когда по утрам я снова засыпаю, мне постоянно снятся одни и те же сны. Будто поезд уже стоит на пути, а билетный автомат на платформе никак не принимает мои деньги, выбрасывает их. Или уже время прибытия поезда, на который мне надо пересесть, а я не знаю, на каком он пути. Я мечусь в подземном переходе и, хотя уже пора уезжать, всё ещё не решила, что же мне надеть. Я снова в девятом классе, не могу вспомнить тему урока, то есть сейчас опозорюсь, всё прокакаю. Да, вот именно, в моих снах постоянно повторяется грязный унитаз. И я судорожно сжимаюсь. Почему я не могу расслабиться, почему я так боюсь быть грязной?

У Беа это всё от меня.

Её тревога, что волосы у неё засаленные, живот слишком толстый и платье неподходящее. Её боязнь, что от неё плохо пахнет, что она занимает слишком много места, что вдруг её сочтут неряхой. Всё это у неё от меня – либо унаследовала, либо переняла, либо так её воспитали.

Я должна этому противодействовать, должна грязно ругаться, вонять, жрать и спариваться; я должна почаще говорить о половых органах, а то скоро будет уже поздно.

Это даже хорошо, что скоро нам придётся спать под мостом! Тогда она узнает, как там ухаживать за волосами. Мыть их в канализационных стоках и вытирать газетой.

Когда Беа было лет десять, мы видели на станции метро «Фридрихштрассе» женщину: она присела на корточки возле лифта, спустив брюки. Всё было на виду – её входные и выходные отверстия. Люди шли мимо, стояли рядом в ожидании лифта, приехавшие на лифте тоже, выходя, видели эту женщину. Как она там сидела. И пи́сала. Она не казалась ни безумной, ни пьяной, разве что была очень грязная и толстая, с несколькими пакетами рядом, набитыми до отказа. Она всего лишь мочилась, пи́сала посреди станции метро так, будто это самое обычное дело на свете.