— Может, хватит спорить? Собираемся и выходим, пока не стемнело, — безапелляционно объявила акула пера и одарила старшего лейтенанта Ермакова таким испепеляющим взглядом, что он отмахнулся и начал выгружать из багажника «жигулёнка» всю поклажу.

— Коля, как я понимаю, твой «Макаров» сейчас в оружейке нашего РОВД остался? — поинтересовался я у Ермакова, когда все собрались.

— Лёха, ты же знаешь, у нас с этим строго. Был бы я официально на усилении или в поисковом отряде, мог бы «ПМ» на всякий случай получить. А так не стоит даже связываться.

— Тогда держи.

Я протянул Ермакову, выданную Матрёной курковую двустволку, с двумя дюжинами латунных патронов двенадцатого калибра в потёртом патронташе.

— А как же ты? — спросил Ермаков.

— Не пропаду, — ответил я и, отвернув полу брезентового плаща, показал ему обрез немецкой маузеровской винтовки, висящий под мышкой на самодельной сбруе, сшитой из кожаного ремня и куска подтяжки.

Сделал это специально, желая оценить реакцию на незаконный огнестрел действующего сотрудника уголовного розыска. Ермаков не подвёл и лишних вопросов задавать не стал. Более того, в его мыслях обнаружилось одобрение. Он понимал: мы сюда не за клюквой приехали и дело может принять любой оборот.

Пройдя через орешник, группа зашла в настоящий еловый лес. Всё отличие от обычного — это прогалины, сплошь покрытые мшистым ковром. И чем дальше мы заходили, тем мха становилось всё больше, а деревья, наоборот, редели и меняли свой состав. Ёлки почти исчезли, и их место заняли сосна, берёза и ольха. Не было никакого резкого перехода от леса к болоту. Просто где-то через километр пешей прогулки прогалины превратились в мокрые мшистые поляны с лежавшими тут и там стволами упавших деревьев.

Клюква начала попадаться на глаза, когда мох под ногами начал прогибаться, и из-под губчатого наста на поверхность активно попёрла вода. Чем дальше мы продвигались, тем чаще на пути попадались лужи, а вокруг открывался вид на россыпи красных ягод.

Создавалось обманчивое впечатление, что клюкву легко собирать и стоит прижать мох, опустив его под воду, и кислая ягода сама всплывёт, но мой личный опыт подсказывал: клюква держится за поверхность крепко, и для того чтобы собрать ведёрко, кланяться ей придётся несколько часов подряд.

Группа остановилась, когда редеющая стена деревьев осталась далеко позади. Здесь чахлые берёзки и искривлённые сосны густо росли только на торфяных островах. Именно на одном из них мы и решили устроить привал.

— На болоте всегда так: прошло всего полтора часа, а такое ощущение, что полдня бродим, — заметил Давыдов.

Всё это время пасечник возглавлял группу, читал следы, и попутно успел каждому подготовить и выдать по длинному шесту с рогатиной на конце. Шагая позади, я подслушивал его мысли и знал, следы какого зверья пересекали наш путь. Несмотря на мшистый ковёр, восстанавливающий свой покров после прохождения людей, человеческих следов Давыдов обнаружил с преизбытком, и определить какие из них могут принадлежать семейству Макаровых было попросту невозможно. По крайней мере я несколько раз пробовал прижать к чётким следам ладонь и инициировать ритуал поиска, но ничего из этой затеи не вышло.

— А куда мы вообще идём? — поинтересовалась акула пера. — А то у меня складывается впечатление, что мы шарахаемся из стороны в сторону.

— Здесь слишком сыро, даже для этого времени года, — начал объяснять пасечник. — Из-за этого я стараюсь не заходить в центральные части больших полян, чтобы случайно не прорвать мох и не провалиться в жижу, находящуюся под ним.

— Выходит здесь можно провалиться и утонуть в грязи, как показано в кино?

Анастасия Волкова с опаской осмотрелась.

— Как в кино, утопнуть навряд ли получится. Можно, но только для этого к поясу гирю пудовую придётся привязать. Торфяная жижа не особо охотно принимает в себя человеческие тела. Даже в самой трясине на поверхности можно часами барахтаться, пока либо не обессилишь и сдашься, либо не выползешь на кочки.

— А как выбираться, если начнёт засасывать? — продолжила спрашивать любопытная журналистка.

— Шест вам выдан с рогатиной не для того, чтобы острым концом протыкать мох и искать дно. Его здесь хрен нащупаешь даже шестиметровой жердью. Слега для того, чтобы положить её на мох и держаться в намокшей одежде на поверхности. С её помощью намного легче выбираться, если влипнешь. И кстати, ежели влип и сапоги увязли, советую сразу их скинуть и даже не пытаться достать из топи. Только силы зря потратишь. Рюкзак тоже сразу снимай, пока не намок и не потянул за собой, — чересчур безучастно проинструктировал Давыдов, и после этого сразу ушёл в себя.

— Алексей, ну что ты скажешь? Куда дальше? — поинтересовался явно напрягшийся Ермаков.

— Пока следов семейства Макаровых не нашли, надо дальше вглубь болота продвигаться, — уверенно ответил я.

— Со следами вообще какая-то засада, — внезапно признался Давыдов. — На краю болота старых и свежих, оставленных людьми, с преизбытком, а дальше как отрезало. По дороге сюда, в стороне заметил старую лёжку кабаньего семейства, но дальше стая не заходила. А метров двести назад вчерашние следы лося пересекли наш путь. Судя по размашистому бегу и ещё одним следам, крупный самец лося в ужасе убегал от медведя.

— Медведь. Только этого нам не хватало для полного счастья, — недовольно проворчал Ермаков, при этом сжав ремень двустволки так, словно собирался сдёрнуть ружьё с плеча.

— Да медведь — это ладно. Места глухие, и косолапые часто заходят в болото, чтобы клюквой животы набить. Правда, обычно они это делают не перед спячкой, а наоборот по весне, после того как ягода от зимних холодов послаще станет. Странно, что здоровый лось вообще от медведя убегал. Ведь этот лесной великан косолапого особо не боится и сам медведя затоптать до смерти может. Да и еды в это время года всем зверям в лесу хватает, и обычно при встрече медведи с лосями краями расходятся.

Давыдов объяснял всё это чересчур спокойно, словно разговаривая сам с собой, и мне это показалось странным.

— Время около семи, — раздражённо прорычал Ермаков, прерывая пасечника, при этом он нервно постучал по циферблату наручных часов. — Темнеет. Следов семейства Макаровых нет. Медведь где-то рядом бродит. Алексей, ты уверен, что нам стоит продолжать?

— Уверен.

— А я не уверен. Да с чего Макаров вообще поведёт жену с сыновьями вглубь гиблой топи? Он что идиот? — продолжил старший лейтенант, повышая голос.

Я уже хотел в грубой форме напомнить Ермакову, что он во время разговора, произошедшего несколько часов назад возле легковых машин, согласился зайти в болото на максимальное расстояние и искать Макаровых хоть всю ночь до упора, но в этот момент почувствовал, как будто сами воздушные массы вокруг группы начали резко сжиматься.

Визуально это никак не проявилось, но я внезапно осознал: для начала спора на повышенных тонах надо просто поднести зажжённую спичку злой претензии к активно разливающемуся топливу, вытекающему из наших противоречий.

— Замрите, закройте глаза и постарайтесь несколько минут ни о чём не думать, — дав указание спутникам, я первым делом просканировал голову Ермакова и обнаружил вокруг черепа странный, кроваво-красный ореол. Болотное свечение не действовало так активно, как паутина Аглаи, но оно явно коверкало и путало мыслительный процесс старшего лейтенанта.

Призвав дар, я наполнил пальцы энергией и несколько раз провёл ими над головой Ермакова. А после того как кроваво-красный ореол был развеян, сделал то же самое со свечением вокруг головы Давыдова. Последней я почистил акулу пера и обнаружил, что свечение вокруг её головы едва начало формироваться.

— Открывайте глаза. Ну как, отлегло? — спросил я.

— Вроде полегчало. А то мне начало казаться, что я смотрю на нашу группу словно со стороны, — признался Давыдов.

— А я ещё минуту назад боролся с желанием заставить вас вернуться к машинам с помощью двустволки, — добавил Ермаков.