Разумная позиция.

Именно поэтому неприятная.

Председатель посмотрел на Стайра.

— Господин Верран?

— Я не собираюсь обвинять всю Палату.

Несколько мастеров явно удивились.

Далмер тоже.

— Я прошу проверить конкретные действия конкретных людей, — продолжил Стайр. — И определить, сколько родовых печатей было подменено.

— Для этого потребуются месяцы, — сказал кто-то из старших мастеров.

— Значит, месяцы.

Далмер вмешался:

— И все это на основании выводов женщины, не имеющей квалификации Палаты.

Вот оно.

Я ожидала.

Председатель повернулся ко мне.

— Госпожа Мерсен, вы утверждаете, что умеете отличить изделия, обработанные на станке Кардена?

— Да.

— На каком основании?

Я встала.

— Покажите мне три кольца.

В зале стало тихо.

— Простите? — переспросил председатель.

— Любые три. Одно старое изделие, которое точно не проходило через мастерскую Кардена. Одну найденную подделку. И восстановленный нами образец печати Верранов.

Фарден поставил на стол мои коробки.

Далмер чуть нахмурился.

— Госпожа Мерсен, Совет ожидает профессионального объяснения.

— Получит. После того как мастера сами посмотрят.

Я открыла первую коробку.

В ней находилось старое кольцо из хранилища Верранов.

Во второй — один из перстней, найденных в мастерской Кардена.

В третьей лежал изготовленный при свидетелях внутренний элемент с восстановленным рисунком родовой печати.

— Я прошу трех мастеров, которые раньше не видели эти изделия, выйти сюда.

Несколько человек переглянулись.

Первым поднялся пожилой ювелир из второго ряда.

Следом женщина примерно пятидесяти лет.

Третьим оказался мастер, которого я видела впервые.

Восемь месяцев назад Стайр положил на мой рабочий стол слиток светлого золота и заказал кольцо для женщины, которой оказалась я. Тогда я согласилась стать его женой, но первым делом предупредила, что дизайн выберу сама и никаких сроков в шесть дней не потерплю.

В итоге кольцо я сделала за двенадцать.

Не дней.

Недель.

Стайр пережил это достойно, хотя после первой недели начал интересоваться, существует ли у мастера понятие разумного срока, после второй предложил хотя бы показать ему эскиз, а после третьей заявил, что теперь понимает моих клиентов значительно лучше.

Эскиз я все равно не показала.

Зато к официальной церемонии кольцо было готово.

Простое, из того самого светлого золота, без огромного камня и без попытки сообщить всему городу стоимость состояния моего мужа. Внутри проходила тонкая линия моей личной печати.

Не Верранов.

Моя.

Когда я получила постоянную лицензию мастера, мне разрешили зарегистрировать собственный знак. Фарден утверждал, что разумный человек выбрал бы что-нибудь традиционное: ветвь, звезду, корону, хотя последнюю он упоминал исключительно затем, чтобы посмотреть, как я отреагирую.

Я выбрала две дуги, словно продолжающие друг друга, но не замыкающиеся в круг.

Ортен долго смотрел на рисунок, а потом спросил:

— Почему не замыкаются?

— Потому что законченная вещь не всегда означает законченную историю.

Он помолчал.

— Слишком красиво для вас.

— Я могу придумать объяснение попроще.

— Не надо. Первое уже записали.

Так у меня появилась собственная печать.

А еще через несколько недель — собственная вывеска.

«Мерсен. Реставрация и новое дело».

Стайр впервые увидел ее уже после того, как мастер прикрепил доску над входом.

Он прочитал надпись, потом посмотрел на меня.

— Мерсен?

— Именно.

— Я ничего не сказал.

— Но подумали.

— Я подумал, что это хорошее название.

— И все?

— Еще подумал, что спорить с вами о вывеске бессмысленно.

— Вот поэтому я за вас и вышла.

— Значит, причина была только в этом?

— Нет. Вы еще приносите хороший чай.

После этого он утверждал, что условия брака были изложены ему не полностью.

Я предлагала обратиться с жалобой.

Жаловаться он почему-то не стал.

К восьмому месяцу мастерская перестала выглядеть временным местом, в котором я случайно оказалась.

Из вещей Ортена осталось немного. Большую часть он забрал, когда окончательно решил уйти от постоянной работы. Несколько инструментов продал мне за цену, которую Фарден назвал неприлично низкой, а Ортен — единственно возможной.

— Они привыкли здесь работать, — объяснил он.

Я не стала сообщать, что инструменты обычно не имеют предпочтений по адресу.

Подарок я приняла.

Ортен все равно появлялся минимум раз в неделю и каждый раз находил причину проверить, правильно ли я храню его старые резцы.

Теперь в мастерской стояло три рабочих стола.

Один мой.

Два ученических.

Моя старшая ученица уже могла самостоятельно брать несложную реставрацию и отличала старую пайку от новой быстрее, чем некоторые мастера с печатями Палаты.

Младший пока слишком любил сильнее нажимать на инструмент, если что-то не получалось.

Сегодня он испортил вторую медную пластинку за утро.

Я забрала у него резец.

— Что вы сейчас пытались сделать?

— Исправить линию.

— Каким способом?

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Провести ее еще раз.

— Сильнее?

— Немного.

— И что получилось?

Мы вместе посмотрели на борозду, которой вполне хватило бы для отвода дождевой воды.

— Хуже, — признал он.

— Отлично.

Он удивился.

— Что отлично?

— Вы это поняли до того, как испортили настоящее украшение. Берите новую пластину.

— Третью?

— Если потребуется, десятую.

С другого конца комнаты старшая ученица сказала:

— На пятой он начнет плакать.

— Тогда шестую получит после того, как перестанет.

— Я все слышу, — сообщил младший.

— В мастерской это полезное качество.

Дверной колокольчик звякнул.

Я посмотрела на часы.

До закрытия оставалось двенадцать минут.

По многолетнему закону торговли именно в это время должен был появиться человек со словами: «Работы на пять минут».

Вместо него вошла Астрея.

— Я вовремя.

— Смотря для чего.

Она сняла перчатки и оглядела мастерскую.

— Для заказа.

— Тогда поздно.

— Для дружеского визита?

— Тогда подозрительно вовремя.

— Для того чтобы привести вам клиента, который заплатит столько, что завтра вы сами откроете дверь на час раньше?

Я посмотрела за ее спину.

— Где клиент?

— Передумал входить.

— Почему?

— Услышал вас.

— Разумный человек.

Астрея рассмеялась и прошла к моему столу.

После истории с печатями она тоже нашла себе занятие, к которому ее семья относилась примерно так же, как моя первая клиентка к предложению разобрать старую брошь: с недоверием и постоянными вопросами.

Астрея открыла выставочную галерею.

По ее словам, столице не хватало места, где украшения оценивали бы не только по стоимости камней, но и по мастерству исполнения.

По словам ее матери, столице прекрасно жилось и без этого.

Через три месяца в галерею приходила половина тех людей, которые раньше объясняли Астрее, почему ее идея не сработает.

Она регулярно отправляла клиентов ко мне.

Особенно сложных.

Я подозревала месть.

— Что случилось на этот раз? — спросила я.

— Ничего.

— Астрея.

— Почему, когда Стайр произносит ваше имя таким тоном, вы хотя бы иногда слушаете, а когда я, сразу подозреваете плохое?

— Потому что он научился приносить булочки.