— Смотри, отец… — Я похлопал раненого седобородого мужика по щеке. — Смотри, что я сейчас буду делать! Сейчас этот Варежкин сдохнет, потому что снова попытался меня прикончить. А ты будешь жить, я накачаю тебя его жизнью. Будешь существовать взаймы, слышишь? И если ты только попробуешь причинить мне или моим друзьям вред — вот что с тобой случится. Смотри!

Мне не хотелось вести с Варежкиным разговоров. Все, что может сказать мне он, — скажет этот седой или тот, из будки. Или еще один раненый, который пока не сдох. Так что плевал я на Варежкина, ему точно настало время помирать. Никаких переживаний я не испытывал: тупорылый каторжанин очень сильно огреб от меня один раз, у него была сломана челюсть и лучевая кость, и это его не вразумило. Интересно — кто его на свободу выпустил, и как он так быстро поправился? Или — не интересно.

Одну руку я положил на плечо седому, другую — на ногу Варежкину. И качнул, пропуская энергию жизни сквозь себя.

Варежкин стремительно превращался в мумию, потом — его плоть осыпалась прахом, а одежда повисла на голом скелете. Второй же пациент, напротив, — столь же быстро возвращался к жизни. Он задышал ровнее, из его ран на животе и бедрах перестала течь кровь, к лицу его прилил румянец, более того — часть седых волос вдруг приобрела русый оттенок!

— Достаточно, — сказал я и убрал руку с его плеча.

А потом понял, что сделал: у меня получилось прервать процесс! Да — я прикончил Варежкина, но в седого-полуседого влил не всю энергию, а столько, сколько захотел! Тут же, боясь спугнуть, я коснулся торчащего из земли корня дерева и выпустил в него остаток жизни. Дерево зашевелилось, зашумело, почуяв приток силы. Старый аляскинский желтый кедр расправил свои могучие плечи — и, да, сделал то, чего я от него просил.

Выпустил несколько паростков, зафиксировав в своих объятьях нашего пленника.

— Я приду за тобой, понял?

— Д-да… — откликнулся ошарашенный полуседой.

Кулага тем временем заканчивал с гультерьером: он подрубил сухожилия на каждой из лап и теперь нарезал круги вокруг монстра.

— Плохая собака, — сказал он. — Очень плохая. Давай, твоя светлость, делай что задумал… А я посмотрю, кто там в будке дергается.

— А за ним уже шланг присматривает. — Я подошел к умирающей химере и задумался: как я мог использовать оставшуюся жизнь из нее?

Устроить тут клумбу? Вырастить деревья? Фигня какая-то. Тут полно травы и деревьев! А кроме этой, есть ведь и еще монстр… Да и четвертый раненый один помер, пока мы тут суету наводили. Теперь у нас только седой, который аж помолодел, и еще один — будочный.

— Эй, ворон! — крикнул я, задрав голову вверх. — Лети к Унангаму, скажи — мы тут закончили. Я готов его полечить, вывести глистов! И если еще кого найдет болезного — тоже пусть приводит. А перед этим к нашим залети — пусть уже сюда приходят. Покружи там, поори — они поймут.

— Дур-р-р-ость эта твоя благотвор-р-рительность!

— Это не благотворительность, это я долг отдаю. И поторапливайся — а то химеры скоро сдохнут и никого я подлечить не смогу, — отмахнулся я.

Ворон улетел, а я двинул к будке. В это же самое время Руслан мощным усилием рук оторвал ржавую дверь к чертям и швырнул ее в сторону.

— Плотно его твой питомец упаковал! — поцокал языком он.

Я встал на цыпочки, заглядывая через плечо, и не смог сдержать эмоций:

— Боровик! Ну надо же! Ты тоже за мной пришел, хламидия в человеческом обличье?

— Знакомый твой, что ли? — удивился Кулага.

— Ага. Это мой убийца, — пояснил я. — Его третья попытка. Там еще один был, но я его уже прикончил. А этого, получается, не могу! Нужен еще один пленник… Какая досада, а? А я думал шлангу разрешить к нему через рот внутрь залезть и через жопу вылезти…

Шланг с готовностью завибрировал и заколотил хвостом. Боровик смотрел на меня полными ужаса глазами.

— Правильно боишься, тупая сволочь, — сказал я. — Варежкин уже отмучился, а тебе — еще придется. Ты осознанно выбрал эту судьбу, мужик. Трижды! Тащи его, Рус, наружу. Дождемся наших — и учиним допрос. А я пока Айболитом поработаю, вон — лес весь трещит. К гадалке не ходи — это ко мне Унангам пациентов ведет!

19. СХВАТКА

Мы с Русланом прошлись по месту битвы и собрали все карабины: лишними не будут. Теперь у нас имелся целый боевой маг, так что все трофеи он мог назвать своими — и ссыльные артельщики тут будут вовсе ни при чем. Так — помогают с места на место перенести. Боеприпасы, провиант, холодное оружие и всякие странные магические штуковины мы тоже собрали в кучу. Хабар же!

Тела убитых мы тоже собрали вместе — все, что нашли, и обыскали их. Нашли кое-что очень интересное: особенное внимание привлекла медная пластина, похожая на гротескный электронный планшет. Начищенный до зеркального блеска «экран», «кнопочки»-самоцветы… Наверняка по этой штуке за нами и следили, так что я рубанул по ней топором без всякой жалости. Можно было загнать кому-то за хорошие деньги? Ага, и привлечь новых охеренных проблем на наши головы. Может он тоже — отслеживается? Но если гномы захотят — пусть камушки выколупывают, кто я такой, чтобы им запрещать?

Бортника я определил к полуседому, под дерево: длины шланга хватило на них обоих. Мой убийца поначалу пытался поносить меня последними словами, но я попросил шланг сунуть хвост ему в рот — и оскорбления прекратились. Теперь Бортник был сосредоточен на сжимании зубов, иначе армированная резиновая штуковина легко могла проскользнуть ему в пищевод, а это удовольствие ниже среднего. Всякий, кто через процедуру ФГДС проходил, — в курсе.

Две травмированные во время схватки химеры потихоньку заживляли свои раны, и это было прям страшновато. Кулага присматривал за ними, ему даже пришлось секануть пару раз гномским тесаком, усугубив проблемы у тварей с опорно-двигательным аппаратом, потому как заращивание огнестрельных и рубленых ран за четверть часа — это дурдом какой-то.

В общем, мы ждали артельщиков, а я — еще и мохнатых пациентов. Мне было не очень хорошо: хтонь из-под земли отравляла жизнь. Меня от этого подташнивало, так что я пытался дышать глубже и концентрироваться на природе: деревьях, цветочках, облачках в небе. Получалось не очень.

— Ты чуешь? — спросил я Кулагу. — Из-под земли — фонит.

Мы стояли над кучей собранных трофеев, он разглядывал подобранный с земли нож-«финку», я — подвеску в виде черепа, от которой шибало магией.

— Докопались авалонские шахтеры до какого-нибудь очередного дерьма, — философски рассудил Рус. — Может — мифрил добывали и Балрогу в глотку залезли, как в том кино? Это ж Твердь, тут всякой хтонической дряни хватает. Весьма разнообразной, надо сказать! Представь себе: по Ингрии — здешнему Питеру — вообще Петр Первый в виде медного всадника шатается! Это при том, что никаких царей из династии Романовых тут вообще не существовало! А в Сан-Себастьяне…

Что там за дичь происходит в неизвестном мне Сан-Себастьяне я не дослушал, потому что откуда-то сверху послышались грязные ругательства. Я задрал голову и увидел натуральный ковёр — как у нас в Болотных Ялинах на стены вешали, с психоделическими узорами. Оттуда свесилась какая-то злая рожа, а потом — полетел натуральный кувшин, стеклянный, с какой-то синей жижей внутри.

— Бура-а-ан! — заорал Кулага и кинулся к куче с карабинами, но не успел — и меня, и его накрыло.

Чем? Да этим дебильным льдом! Кувшин разбился, и меня ожгло мертвенным холодом, мы оказались вмурованы в точно такую же конченую глыбу льда, из какой я пару дней назад Руса освободил! Мне аж плакать хотелось от досады: гребаная магия! Как так-то? Что за несправедливость, мы же уже всех победили!

Было холодно, я не мог двигаться — только глазами косить. Рус замер в полуметре ледяной толщи от меня, и мы смотрели друг на друга как два идиота. Звуки снаружи раздавались приглушенно, так что голос того самого Бурана звучал как будто из-за стены в хрущевке: