Так что мы двигались со скоростью что-то около четырех километров в час, посматривали на небо, тщетно ожидая заката, и поторапливать никого не собирались. Наоборот — часто я или Отто Лозоходец тормозили отряд, чтобы предостеречь от опасности.

Кхазад со странным железным прутиком в руках (той самой волшебной «лозой») очень вовремя остановил нас: сделай мы еще шагов двадцать, и попали бы под сход снежной лавины! А так мы отделались легким испугом и необходимостью торить дорогу сквозь пятиметровый завал.

Ну и я не сплоховал: засек стаю койотов, которые стремительно передвигались в прибрежных зарослях кустарника у подножия геомантовой тропы. Койоты для нас угрозы, конечно, не представляли. У них были свои дела… Какие, интересно?

Интересные дела обнаружились не только у койотов: живности вдоль реки попадалось все больше. Я разглядел даже знакомую ауру Унангама и других медведей и, кажется, волков — все они караулили что-то на берегу.

— Нечто надвигается, — сказал я, глядя на мощную волну жизни, которая догоняла нас, двигаясь от морского берега вверх по течению реки. — Сейчас что-то будет!

— Нам кабздец? — поинтересовался Копыто флегматично.

— Не-не-не, на реку смотрите… — Я замер в предвкушении.

И река закипела! Огромная стая красного лосося — нерки — двигалась на нерест! Я в жизни такого сумасшествия не видал! Как будто течение Таку обратилось вспять: вода бурлила и сверкала тысячами рыб… Зверье как с ума посходило, медведи и волки кинулись в воду за добычей, а у меня в животе заурчало со страшной силой. Жирная рыбка — это очень охеренно! Это вам не консервы!

— Вот бы и нам… — выразил общую мысль Васильич.

— Ай-ой! — встрепенулись гномы. — Ищем удобный спуск! Мы что — на Аляску приехали и лосося не поедим?

Артель снова была сплоченной и солидарной. Простые и понятные цели — они сближают! А медведи… Ну медведи. Они что — без понятия, что ли? Договориться можно!

8. ЖЕЛТЫЕ НОЖИ

— Если я когда-нибудь скажу, что хочу рыбки — убейте меня! — простонал Дмитрич.

Он лежал на коврике у костра и дрыгал ногой. На лице мужчины застыло блаженное выражение.

— Нет, ну… Ну я считаю, что по килограмму на брата — это нормально, — отдувался Васильич.

— А чего-на по килограмму-врот? Мы по целой нерке впитали! — осоловело глядя на нас, похлопал себя по набитому брюху Слимак. — Я щас отдохну и снова жрать начну-ска!

— Никаких «снова»! — возмутился я. — Мне тут больные-увечные не нужны! Заворот кишок, нагрузка на печень от переизбытка «омеги-3» и накопление ртути — вот что грозит обжорам! Это ж лосось! Хищная рыба! Поели — погуляйте, походите туда-сюда, спать ни в коем случае не…

— Хр-р-р-р… — раздалось из гномской палатки.

— … ложитесь сразу после еды… — обреченно закончил я.

Четверо кхазадов уже дрыхли. Даже несгибаемый Клаус — и тот, обожравшись лосося и усугубив все это горячим чаем с сухарями, выключился! Наша артель стремительно теряла боеспособность, пораженная в желудки рыбой, обжаренной на камнях. Я и сам к лососю приложился всерьез, съел два больших куска — граммов пятьсот, не меньше. Но злоупотреблять не стал, сонливость, общая вялость и безразличие к жизни мне тут были не нужны. Граница близко, погодные капризы никто не отменял, зверье бродит вокруг…

Ну да, в основном хищники были до ужаса сытыми, даже проглот Унангам больше не мог есть: я во время рыбалки увидал его на большом камне, о который он терся спиной и башкой, подставляя брюхо долгожданным лучам солнца. На меня медведь даже не среагировал и на молодую медведицу, которая била лапой одну рыбину за другой и швыряла на берег — тоже. Он был желудочно и тактильно удовлетворен.

Рыба, солнце — что еще надо медведю для счастья?

Солнце тут было настоящей редкостью, по крайней мере в эту пору года. Таяние снегов и испарения от сырой земли создавали почти постоянную туманную дымку, еще и туч с океана нагнало. Поэтому временные просветы в небесах действовали живительно и вместе с тем — умиротворяюще. И солнце не думало садиться: лето на дворе, закат — в двадцать два часа!

Ага: туман, таяние ледников, половодье — летом. Вот такое хреновое лето на Аляске.

Так или иначе, до заката мы успели пройти задуманные пятнадцать километров, набить рыбы копьями, расставить лагерь на возвышенности у геомантовой тропы, разложить костер и нажраться, как стадо свиней.

Я даже другого слова подобрать не мог: рыбный ужин мы действительно сожрали. И, понятно, от жирненького и после тяжелого дня всех разморило.

Всех, кроме меня. Остальные расползлись по палаткам, а я уселся у костра по-турецки и стал сканировать эфир, пытаясь поймать тот самый «монохром», которому меня учил Голицын. Я жутко хотел научиться цедить ману из окружающего мира и не гробить всё живое вокруг себя. Пока с эфиром напрямую работать получалось не очень, если не трогать энергию жизни. И потому я пробовал работать через «костыль»: держал в руках топор и гонял ману от себя в артефакт и обратно.

Вот это выходило уже более-менее. И ни деревянное топорище, ни металлическое лезвие и не думали распадаться на атомы. И это было хорошо.

Плохо было то, что вокруг нашего небольшого лагеря сгущались тучи. И в прямом, и в переносном смысле. Туман поднимался от реки, холодало! Да и время близилось к полуночи — тьма брала свое.

А еще — вокруг нас медленно перемещались какие-то сгустки жизни, я видел это в эфире, но не мог понять — как мне реагировать. Обычно у меня хотя бы примерно получалось распознать, что за существа скрываются за зеленым эфирным сиянием: птица там или, скажем, койот. Ну да, перепутать собаку с койотом, или там ворону с летучей мышью — это запросто. Вон — медведя с человеком недавно спутал.

Но в этом случае я терялся: хотелось сказать, что там в тумане бродят разумные, например — гоблины или гномы, но весь мой небогатый опыт вопил, что такой спектр и интенсивность — это скорее про рептилий. Наитие и эфирный взгляд вошли в конфликт, заставили меня замешкаться!

В голове все склеилось слишком поздно: я успел подумать про Зоотерику и вообще про то, что я не на Земле, а на Тверди, и тут вполне могут быть разумные рептилии — а вот среагировать не успел.

Сгустки жизни метнулись к лагерю чудовищно быстро, и в следующую секунду я ощутил ладонь у себя на лице и холод клинка — между ребрами. Ей-Эру, я почувствовал, как металл скрежещет по костям, пытаясь добраться до внутренних органов! Это было охеренно больно, я замычал и задергался, пытаясь освободиться. Меня, ять, зарезали!

С перепугу я чисто инстинктивно зачерпнул жизнь у нападавшего — и он захрипел, забился в агонии, не успев продавить клинок глубже — и обмяк, осыпался грудой одежды с костями и прахом.

— Полундра-а-а-а!!! — заорал я первое, что пришло в голову, и тут же лагерь наполнился воплями, суетой, звуками ударов и криками. А я не медлил: — Шла-а-анг, души гадов!

И швырнул топор в некую странную спину, затянутую в кожаную куртку. Обладатель спины сунулся в палатку к гномам — и получил от меня нежданчик. «Хер-с-куста» вошел глубоко, по самую рукоять, и налетчик рухнул внутрь.

— Химмельхерготт! Ш-ш-шайзе! — там его приняли с теплом и весьма активно, а я уже подхватил горящую головню из костра и ринулся к палатке полешуков-браконьеров.

Звуки оттуда мне ни разу не нравились: хрипы и стоны говорили о том, что мужиков застали врасплох!

Я был прав — но лишь отчасти. Борьба там шла не на жизнь, а на смерть! Спустя пару секунд из входа появилась черноволосая оскаленная башка с незнакомой рожей кирпичного цвета, а потом и весь налетчик. Он пытался пырнуть Дмитрича желтым кинжалом, полешук навалился на него сверху, удерживая руку врага и при этом нанося свободным локтем и коленями удары куда попало…

— Кур-р-р-рва! — Я сунул горящую головню прямо в лицо незнакомому «кирпичному» мужику, а потом от души добавил ногой — пыром, по макушке.