— Мужики, — я повернулся к своим. — Надо Мише дать пожрать. Чтобы нам с ним друг друга убивать не пришлось.

— Я не Миша! Я Унангам, — пояснил медведь. — Мед есть? Мясо тоже нормально.

— Он Унангам, — перевел я ошарашенным артельщикам. — Давайте ему банок пять сгущенки вскроем… Главное лабаз при нем не открывать, чтобы он не прошарил, как это работает!

— Ну даешь, светлость! — Дмитрич достал консервный нож и мигом обработал сгущак из мешка. — Только сам ему давай. Я аккуратно открыл — не порежется.

— Унангамчик, мой золотой, иди сюда… — позвал медведя я. — Но если будешь буянить — я те глаз на жопу натяну!

— Это противоестественно, — сообщил мне облезлый зверь, бочком-бочком подкрадываясь к сгущенке и принюхиваясь. — А это что — белый мед?

— Типа того. Тебе понравится. Но учти, брат, это — разовая акция гуманитарной помощи. Остальное — только в ответ на услугу!

— Я сожрал вашего проводника, — тут же сообщил он очень охеренную новость. — Что мне за такие новости полагается?

— Ну ты, ять… — я даже не нашелся, что и сказать, глядя, как медведь берет лапами банку и цедит сгущак себе в рот, блаженно жмурясь.

— Я не ять, я Унангам, — снова поправил меня медведь. — А проводник ваш говно был, а не человек. И невкусный к тому же. Мы с ним вдвоем на уступе застряли, он меня сожрать хотел, а я его… Тут уж сам понимаешь, дело такое…

— Давай доедай и иди своей дорогой, Унангам, — решил я. — Понимать-то я понимаю, но одобрить никак не могу.

Пока медведь высасывал сгущенку, мужики за его спиной перегрузили провиант в лабаз и снова закрыли его на амбарный замок, ключ от которого висел тут же под крышей. Когда Унангам дожрал и не прощаясь засобирался прочь, Клаус спросил:

— О чем трепались?

— Проводника не будет, — сообщил я. — Его медведи сожрали. Мы сами по себе!

7. ТРОПА

Мы шли походным порядком.

Впереди — опытные лесовики Васильич с Дмитричем, с арбалетами в руках, настороже. За ними — гномы и снага, они, как самые выносливые, перли бо́льшую часть припасов. Орки так и вовсе были, кажется, двужильными: нагрузили килограммов по сто и пыхтели, пуча свои бельмища — не ныли и не стонали. Вот тебе и снага! За ними шел я — мне для разведки дороги вперед выходить было без надобности: я эфир сканировал на расстоянии метров двадцати — и никакие препятствия этому не мешали. Вон, медведика-Унангама как вычислил? Очень охеренно получилось.

За мной шли Саныч с Иванычем — замыкающими, тоже с арбалетами.

Мы с Клаусом иногда переглядывались, и во взглядах этих сквозило полное взаимопонимание. Остальным, может быть, было и невдомек, но мы двое прекрасно осознавали, как сильно лоханулись, согласившись на эту экспедицию впопыхах.

Клаус родился и вырос в гномской общине Железноводска, что на Кавказе, — и потому в его понимании июнь весьма и весьма подходил для прогулок по горам. Да, он знал, что Аляска — край суровый и горы есть горы. Мы ведь снарядились как полагается: теплая одежда, спальники, палатки, газовые горелки, но… В конце концов, Ситка находится на широте Москвы! Что может пойти не так?

Так же и я просчитался. Я бывал и на Кавказе, и в Черногории, и потому путешествие по долине реки в начале лета казалось мне чем-то максимально адекватным. Здесь же, на Аляске, именно в этот период начиналось катастрофическое таяние ледников. Настоящее месиво из ледяного крошева, воды и грязи периодически неслось вниз по течению реки, сметая все на своем пути.

Без тропы неизвестного геоманта мы бы сдохли. То есть — не умерли бы в буквальном смысле, мы же не идиоты… Мы бы поднялись чуть выше по склону и поперли со скоростью два или три километра в час, потому что это Мелькор знает что, а не склоны. Скалистые, полные каверн со снежной кашей, с многочисленными рытвинами, через которые нужно было бы перебираться со страшным трудом… Это, конечно, лучше, чем захлебнуться в грязи, да и наличие среди нас Отто — лозоходца (по факту геоманта-пустоцвета) — прибавляло нам шансов, он ведь чуял структуру и состав горных пород под ногами… Но — путешествие бы катастрофически затянулось.

Так что теперь, вышагивая по геомантовой тропе, которая представляла собой что-то вроде террасы на склоне метрах в трех над нынешним уровнем реки Таку, я понимал, что нам круто повезло. А еще — начинал догадываться, что такое сооружение, как эта тропа, вряд ли ведет в какое-то совсем уж глухое место. Наверняка там было что-то существенное, и наверняка Дитрих и этот самый Клязьма сотоварищи отправились туда не просто так.

Казалось, что тропу создали из застывшей лавы — как будто маг тогда, десятки или сотни лет назад, размягчил горную породу и сформировал из нее насыпь и дорожное полотно. Но и здесь можно было увидеть куски льда, грязь, обломки дерева и всякий хлам — похоже, иногда селевые потоки, лавины и прочие стихийные бедствия доставляли этому магическому инженерному сооружению немало проблем.

— Я в Ситке останусь жить, — разговаривали за моей спиной Саныч с Иванычем. — Мне там нравится. Если с артелью все сладится — буду в экспедиции ходить и на дом собирать. Накоплю на двухэтажную избу, стану комнаты сдавать — весь первый этаж, а на втором — жить! Самовар куплю с медалями и гармошку. Я на гармошке в молодости знаешь как играл? Ух!

— А я жениться хочу, — мечтательно вздохнул Иваныч. — Ну сколько мне лет, Саныч? Сорок девять — это разве возраст? Я у Скоморохов одно снадобье присмотрел, — лет пять скину точно! А у его светлости попрошу протрузию вылечить и печень. Ваша светлость…

— Услуга за услугу, мужики… Услуга за услугу! — откликнулся я.

— Сочтемся, — уверенно проговорил Иваныч. — Вот! Найду себе женщину приятную, может, даже с детьми. Хочу, чтобы мелкие вокруг бегали и орали. Без этого я жизнь не чувствую…

— Извращенец ты, Иваныч! — откликнулся Саныч. — Чтобы бегали и орали, подумать только… А твои что?

— А мои — взрослые. А Манька моя, как меня арестовали, сказала, что всё — развод. Ни в ссылку со мной не поедет, ни связь держать не будет. Задолбали мы ее!

— Мы?

— Все вчетвером. И я, и ты, и Васильич с Дмитричем. Она и провода срезанные припомнила, и лося сбитого, и снага, которые тогда нам двор заблевали, и драку с кабальными из юридики Сапег…

— Но они тогда сами первые начали! — возмутился Саныч. — Дура она, что ли?

— А ты ей докажи… Так что дождусь уведомления о разводе — и все, начну проводить подбор кадров. Мне надо, чтоб талия была! Без талии мне зачем женщина?

— Внимание, на десять часов сверху! — раздалось в начале колонны. — Ваша светлость?

— Ничего не чую, — сказал я. — Никого живого.

— Но кто-то там есть-на! — нахмурился Копыто.

На уступе, метрах в пятнадцати-двадцати вверх по склону действительно лежало что-то яркое, очевидно — не природного происхождения.

— Мертвечинкой пахнет-врот, — принюхался Слимак.

Снага, оказывается, и запахи отличали не хуже нашего! А может, и лучше: двадцать метров для меня было пределом.

Я принюхался тоже — и поморщился. Действительно — несло тухлым мясом. Более того — человечиной. Был в моей жизни опыт работы в похоронке, хоть и не долгий. Как пахнут несвежие покойники, я знал: контора была коммунальная, государственная, вопросы приходилось закрывать разные.

— Может, это наш проводник? — поинтересовался Надфиль. — Твой этот Гам-Гам говорил, что сожрал кого-то такого… На уступе!

Вообще-то кхазад мог оказаться прав. Уступ — в наличии, следы селевого потока на тропе — тоже.

— Может, у него что-то ценное? — продолжал гнуть свое гном. — Что-то, что Гам-Гам не сожрал?

— Ты хочешь туда полезть? — с сомнением поинтересовался кто-то.

— Нет, ну… — замялся Надфиль. — Я не очень хороший скалолаз!

Мы стояли и смотрели на уступ. Склон вокруг него был покрыт коркой застывшей грязи и надежным не выглядел, однако метрах в десяти над тропой росла крепкая такая ольшина, приземистая, с толстым стволом и раскидистой кроной. Она пережила все удары стихии, укоренилась тут, в ее надежности можно было не сомневаться. И никакой гнили внутри: жизнью она сияла в эфире ровно, мощно.