— А где остальные? Ну — снага? Копыто, где твои пацаны? — В теплушке-то с нами орков ехало намного больше, чем два.

Может, имен я их и не запомнил, но восемь зеленых морд там точно присутствовали.

— Бухать пошли-на, — Орк, кажется, вздохнул. — Тут же бырло с утра наливают-ска. Вот и все-на! Ловить их потом на исправительных работах по уборке сортиров-врот? Не-ска, это не мой кайф. Я не их вождь-на.

— А уговор? — удивился я.

— Вот — я-врот. Вот — Слимак-на. Ровные пацаны. Остальные — воздуханы оказались, — скорчил рожу Копыто. — Да и пошли они-на…

Мы свернули на какую-то странную улицу, застройка которой в корне отличалась от эклектичного дизайна большей части сервитута. Здесь доминировали раскрашенные яркими жутковатыми узорами избы — просторные, но с крохотными окошками и дверями. У дверей можно было заметить тотемные столбы с изображениями птиц и животных.

— Тлинкиты тут живут, — сообщила кондукторша. — Улица Калошей, сюда ночью лучше не заходить. И калошами их звать не рекомендуется, у них это вроде как оскорбительно. Так-то они народ свойский, совсем русские и в школу ходят, и в церковь, и в поликлинику… Но со своими заскоками.

— Чем на жизнь зарабатывают? — поинтересовался Дмитрич.

— Рыбалка, охота, в Хтонь тоже ходят… На фабрику или в поле их не загонишь! — пояснила словоохотливая тетенька. — У меня муж из тлинкитов, по дереву режет и рыбу ловит — тем и живем! Побольше моего зарабатывает, между прочим! А вы — старатели?

— Ага, артельщики, — покивали мужики. — А что, только тлинкиты отдельно живут? Или еще какие места лучше стороной обходить?

— Ну почему — только тлинкиты? Колорита у нас хоть отбавляй. Скотобаза — снажий квартал, там вождь Апельсин рулит. Туда и вправду лучше не соваться, если знакомых нет. Катакомбы — под горой, там, понятно, кхазады с их клановыми предприятиями — всё по пропускам! Орднунг у них и учет.

Эта замечательная женщина только поначалу показалась хмурой, а теперь — устроила нам целую экскурсию. Благо, трамвай после пары остановок выехал на эстакаду, и Ситку было хорошо видно сверху. Пассажиры входили и выходили, кондукторша их обилечивала и возвращалась к нам.

— А там — Лот-Кордат, Яблоневый Сад — на берегу Лебединого озера. В тех местах уманьяры живут, которые оседлые. Сухофрукты делают, повидло и сидр! — рассказывала она.

Остров Баранова, на котором располагались Ситка и Новоархангельск, по площади примерно в полтора раза превосходил земную Москву — всего около четырех тысяч квадратных километров. Вокруг него располагалось множество островков поменьше — Японский, Крузов, Портовщиков, Ирочкин…

И все это многообразие входило в архипелаг Грозного или — Грозный архипелаг, и так и так было правильно. Эта самая густонаселённая часть Русской Америки размером была с обычную область где-нибудь в Беларуси или средней полосе России. Здесь проживало примерно сто или сто двадцать тысяч русских всех рас и народов.

Второй густонаселенный анклав находился на полуострове Кенаи — в Раздольне жило около пятидесяти тысяч и в устье Юкона — чуть больше двадцати. Остальная Аляска, как мы привыкли ее себе представлять, оставалась по большей части диким краем с редкими форпостами и факториями Российско-Американской компании или клановыми владениями российских дворян, окруженными землями племен. Люди — индейцы, эльфы — уманьяр и снага — что-то вроде наших эскимосов — выживали как умели на периферии развитой цивилизации. Кто-то жил лучше, кто-то хуже, численность племен была самой разной, количество одаренных в них — тоже.

Формально владения Грозных государей в Америке были ограничены Береговым Хребтом и рекой Юкон, а севернее… Севернее границы пока никто не проводил, надобности такой не имелось — суровые погодные условия и хтонические аномалии делали свое дело.

Похожая ситуация была по всей Северной Америке за исключением, может быть, Мексики. Цивилизованные земли вдоль побережий — и полный фарш в центре материка. Наличие магии и хтони сильно повлияло на здешние колониальные расклады!

А еще имелся Йеллоустоун. Там у уманьяр, вроде как, целое королевство сохранилось, с незапамятных времен!

Но это все — далекая лирика, сейчас мы уже въехали на мост через пролив, который отделял остров Баранова и остров Японский (много меньший по размерам). Вид был прекрасный: море, горы, яхты, самолеты…

Кондукторша махнула рукой куда-то на юг, в сторону мыса, который был сплошь облеплен двух- и трехэтажными кирпичными домами:

— А там у нас Немеччина. В том квартале всякие беглые проживают из авалонских, арагонских и галльских земель! — вдруг выдала она.

— И такие есть? — удивились полесские браконьеры. — Шо — реально к нам от своей богатой жизни бегут?

— Полно таких, вот те крест! — побожилась тетенька. — А дальше там — уже Резановская юридика, Новоархангельск!

Новоархангельск терялся в дымке, на юге. Рубленые очертания высотных домов, какие-то антенны и другие технологичные постройки — все это вряд ли могло быть жилой зоной. В любом случае, там чувствовался порядок, системный подход. Совсем не так, как в разухабистом сервитуте Ситка!

Трамвай, грохоча, съехал с моста и высадил часть пассажиров у остановки с шикарным названием «Главрыба».

— Следующая — дирижбанделевый причал! — объявила кондуктор. — Потом конечная — аэропорт!

— Дирижбанделевый-на! — со знанием дела покивали снага.

— Твоя светлость, а ты раньше по небу летал? — спросил меня Надфиль. — А то я не летал, мне стремно. Химмельхергот! Я понимаю — гелий, машинерия, инженерия… Но — стремно!

— На самолетах летал, на дирижаблях — нет, — признался я. — На взлете — страшновато, а потом — как в авто… То есть — в электробусе, ничего страшного…

— Ну будем надеяться…

Надеяться нам не стоило. Это мы поняли спустя минут пять, когда буйной компанией выбрались на остановке, огляделись и начали потихоньку материться.

У них тут имелось залитое бетоном поле, огороженное забором с распахнутыми настежь воротами. И дирижабль — один-единственный, сравнительно небольшой, размером с два вагона метро, метров пятьдесят-семьдесят или около того, его баллон был сплошь в заплатках и желтых потеках, засранный птицами и явно видавший виды.

К баллону крепилась гондола — что-то вроде автобуса по габаритам. Ржавая, местами — обгорелая, чудовищно грязная…

— Дирижбандель… — с восторгом проговорил Слимак. — Красота-а-а-а…

Вся эта красота крепилась к причальной мачте — массивному металлическому сооружению с винтовой лестницей, грузовым лифтом и посадочной площадкой. Какой-то тип в пилотских очках, чумазый до невозможности, в грязнющей спецовке, стоял на самом верху, на платформе, облокотившись на перила.

— Это вы — геологоразведочная партия? — спросил он. — Поднимайтесь сюда! Ножками, ножками — лифт не работает!

— Вер-р-р-р-рдаммте шайзе! — выразил общую мысль глава нашей артели почтенный Клаус Лангбольцен, и мы побрели наверх.

Конечно, там, в диких землях, нам предстояло преодолевать препятствия куда более сложные, но на данный момент необходимость взобраться с поклажей на высоту пятиэтажного дома по винтовой лестнице вызывала бешенство.

— Клаус, а карта, описание маршрута, спутниковая навигация… Что-то есть у нас? Надеюсь, у тебя все схвачено? — несколько запоздало поинтересовался я.

— Ай-ой… — Кхазад с тоской глянул на ржавую гондолу и обосранный баллон дирижабля, перевел взгляд на непонятного мужика в спецовке. — Как тебе сказать…

— Ну так и скажи! Пока у меня в голове два ориентира — Лапа Дьявола и озеро Тулкэллах, которые я в глаза не видел. Нет, я — галадрим, я тебя и с такими кончеными координатами выведу куда надо, но это — вопрос принципиальный, — поднял указательный палец я. — Пока мне кажется, что нас пытаются поиметь, дорогой мой Клаус…

— Вандерберг сказал, что конверт с документами и картами нам выдадут на дирижабле… Но пока что, твоя светлость, мои впечатления точь-в-точь совпадают с твоими, — неохотно признал Лангбольцен. — На нас как будто насрать, и племянник Дитрих дядюшке, может, не так и нужен.