— Садись, Малинин, — сказала она. — Вызов у нас, считай, на Комсомольскую площадь. Человеку плохо, срочно, а то уедет. — И по её лицу Громов понял, что она всё знает и ни о чём не собирается спрашивать.

Дядя Коля гнал так, как, наверное, гнал когда-то свою полуторку со снарядами под Курском, вцепившись в руль обеими руками и ругая каждый встречный светофор такими словами, каких Громов от него никогда не слышал. Москва летела за окнами, ночная, предновогодняя, вся в огнях: на площадях уже стояли огромные ёлки, увитые гирляндами разноцветных лампочек, в витринах универмагов висели картонные снежинки и Деды Морозы, а через Садовое кольцо, почти пустое в этот час, тянулись растяжки с надписями «С Новым, 1980 годом!» и олимпийскими кольцами. Редкие машины шарахались к обочине, заслышав сирену, гаишник на перекрёстке у Колхозной площади, вместо того чтобы остановить их, взял под козырёк.

— Это она? — тихо спросила Тамара через окошко, не оборачиваясь. — Зинаида Марковна?

— Она, Тамара Ильинична.

Тамара долго молчала, глядя в лобовое стекло на мелькающие огни.

— Я ей на пятидесятилетие эклеры пекла, — сказала она наконец глухо. — Сама. С заварным кремом. Она тогда меня обняла и сказала, что я ей как сестра. — Она сжала сумку на коленях так, что побелели костяшки. — Ладно. Гони, Николай Степанович.

Громов смотрел на часы на руке Тамары, которая держала запястье так, чтобы ему было видно. Двадцать три двадцать. Двадцать три двадцать пять. Двадцать три тридцать две.

— Успеем, — бросил дядя Коля через плечо, не оборачиваясь. — Я эту дорогу с закрытыми глазами знаю. Я по ней в сорок первом на фронт уезжал, с Ленинградского.

Они вылетели на Комсомольскую площадь в двадцать три тридцать восемь. Три вокзала стояли вокруг неё, как три старинных терема, подсвеченные прожекторами: Ярославский с его сказочной крышей, Казанский с высокой башней и Ленинградский, строгий, с часами на маленькой башенке над входом. Часы показывали без двадцати двенадцать. Дядя Коля, не сбавляя скорости, заложил вираж через трамвайные пути и затормозил прямо у главного входа, у самых ступеней, где стояли милиционер и две бабки с мешками.

— Беги, Лёха! — крикнул он. — Я за тобой!

На перроне было людно и шумно, как бывает только перед отправлением ночного поезда в другую столицу. «Красная стрела» стояла у платформы длинной ярко-красной лентой вагонов с золотыми полосками и гербами, и из каждой трубы над вагонами поднимался дымок: проводники топили углём титаны, чтобы пассажиры могли пить чай. Пахло углём, морозом и почему-то апельсинами, которые, наверное, везли кому-то к Новому году в авоськах и сетках. Проводницы в тёмно-синих шинелях и меховых шапках стояли у дверей, проверяя билеты, пассажиры, солидные, в пыжиковых шапках и каракулевых воротниках, прощались с провожающими, носильщики катили тележки с чемоданами, а из репродуктора на столбе диктор торжественным голосом объявлял, что до отправления скорого поезда номер два Москва — Ленинград остаётся пятнадцать минут.

Жаров и Фомин уже были здесь. Громов увидел их у середины состава, двух мужчин в тёмных пальто и шапках, которые медленно шли вдоль вагонов, вглядываясь в окна. А впереди них, у шестого вагона, прислонившись плечом к красной стене вагона, стоял широкоплечий бритый парень в кожаной кепке. Кирилл. Он курил и смотрел на перрон тяжёлым, равнодушным взглядом, и Громов понял, кого он охраняет.

Кирилл тоже их увидел. Он отбросил сигарету, выпрямился и шагнул наперерез, загораживая собой дверь вагона, и Громов увидел, как его правая рука скользнула в карман куртки.

И в этот момент из-за спины Громова, из толпы провожающих, неторопливо вышел дядя Коля. В синей форменной куртке водителя скорой, с пластырем на голове, который так до конца и не сняли, и с той самой тяжёлой монтировкой в руке, которой он махал на пустыре у Мосфильмовской. Он не стал кричать и не стал махать. Он просто встал рядом с Громовым, положил монтировку себе на плечо и посмотрел на Кирилла.

— Ты, парень, руку-то из кармана вынь, — сказал он негромко и почти добродушно. — А то я дружков твоих на пустыре в темноте не разглядел, а тут светло. Тебя разгляжу.

Жаров, подойдя, коротко кивнул Громову и шепнул, что проводница шестого вагона узнала по описанию женщину в пуховом платке, четвёртое купе, а в пятом едет мужчина в светлой дублёнке с двумя огромными чемоданами, которые еле затащили в вагон втроём.

Кирилл долго смотрел на дядю Колю, на монтировку, на пластырь, на Жарова и Фомина, которые уже подходили с двух сторон. Потом медленно вынул пустую руку из кармана, сплюнул на перрон, развернулся и ушёл в толпу, не оглядываясь.

Зинаида Марковна сидела в четвёртом купе шестого вагона, у окна, в тёмном драповом пальто и пуховом оренбургском платке, накинутом на плечи. На столике перед ней стоял стакан чая в железнодорожном подстаканнике с выдавленным на нём спутником, лежал пакетик сушек и раскрытая книга в серой обложке, и Громов, скользнув взглядом, прочитал название: «Блокадная книга», а на верхней полке, над её головой, — большой коричневый чемодан с металлическими уголками. Когда дверь купе отъехала в сторону и на пороге появился Громов, а за ним Жаров и Фомин, она подняла глаза от книги, и на её лице не дрогнул ни один мускул. Цифры над её головой остались такими же ровными: шестьдесят восемь.

— Лёшенька, — сказала она мягко и улыбнулась своей материнской улыбкой. — Пришёл всё-таки. Я так и думала, что Паша скажет. Он ведь добрый, Паша, всегда был добрый, вот и не удержал. — Она аккуратно закрыла книгу, заложив страницу сложенной газетой. — Как мама-то?

— Жива, — ответил Громов. — Сердце бьётся. Со шведским клапаном.

Зинаида Марковна долго смотрела на него, и в её глазах впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Со шведским, — повторила она. — Надо же. Значит, нашёлся всё-таки. Ну и слава богу, Лёшенька. Слава богу.

Она поднялась, спокойно, без суеты, поправила платок на плечах и протянула Фомину руки, сложенные запястьями вместе, так, как, наверное, видела в кино. Фомин посмотрел на эти руки, на её спокойное доброе лицо, и Громов увидел, как у этого грузного, ко всему привыкшего следователя дрогнули губы.

А в соседнем купе, за тонкой перегородкой, вдруг что-то загрохотало, хлопнула дверь, и по коридору вагона, расталкивая пассажиров и проводницу с подносом стаканов, которые со звоном полетели на пол, бросился человек в светлой дублёнке. Эдуард Семёнович. Он бежал к тамбуру, к выходу на перрон с другой стороны, туда, где уже никого не было, и бежал так быстро, как может бежать только смертельно напуганный человек.

Он не добежал, и Громов, бросившийся следом, видел всё от начала до конца. На полпути, у самого купе проводников, он вдруг резко остановился, будто наткнулся на невидимую стену, согнулся пополам, схватился обеими руками за живот и с коротким, страшным, нечеловеческим криком повалился на ковровую дорожку в проходе.

Громов был рядом с ним через несколько секунд. Эдуард Семёнович лежал на боку, поджав колени к животу, и его холёное, гладко выбритое лицо было серым, как пепел, покрытым крупными каплями холодного пота. Он не кричал больше, он только хрипел сквозь стиснутые зубы и боялся пошевелиться, потому что каждое движение отзывалось болью, которую было видно по его глазам.

Громов положил ладонь ему на живот. Живот был твёрдым, как доска, как деревянная крышка стола, и от лёгкого нажатия Эдуард выгнулся и застонал. Цифры над его головой проваливались вниз: давление падало, пульс частил за сто двадцать. И Система, которая ещё на Ленинских горах, полтора месяца назад, бесстрастно отметила у этого человека начинающуюся язву желудка, теперь вывела красным:

«Прободная язва желудка. Разлитой перитонит. Болевой шок».

Полтора месяца страха, бессонных ночей, стакан, разбитый о стену, «Волга» у чужого подъезда, звонки из управления. Язва, которая тихо грызла его изнутри все эти недели, в эту ночь, на этом перроне, на бегу, прорвалась.