Жаров слушал, не перебивая, и лицо его становилось всё жёстче. Когда Громов закончил, он молча встал, открыл сейф в углу кабинета, такой же старый и обшарпанный, как в прежнем чулане, и Громов понял, что этот сейф Жаров перетащил сюда за собой. Он вынул оттуда тонкую картонную папку и положил на стол.

— Записку из вагончика я отдал на экспертизу ещё до перевода, тихо, через одного старого знакомого в криминалистике, — сказал он. — Сравнивать было не с чем, но эксперт обещал хранить. А в понедельник мне домой позвонила ваша Маргарита Львовна из профкома, сама, и рассказала про докладную на твою Катю. Женщина она толковая и Кнышева, как я понял, на дух не переносит. Я её попросил, и она копию той докладной принесла мне вчера, в обед, прямо в управление, в сумке с вязанием. — Он раскрыл папку и выложил два листка рядом: клочок бумаги из вагончика и машинописную копию докладной с рукописной подписью и припиской внизу. — Вчера вечером эксперт сличил. Совпадение полное, Малинин. Один и тот же человек. Горохов Павел Семёнович, старший диспетчер вашей подстанции.

Громов смотрел на два листка, на мелкие угловатые буквы, будто колючие, и чувствовал не торжество, а какую-то тяжёлую, давящую пустоту.

— Только экспертиза — это не всё, — продолжил Жаров, садясь обратно. — Почерк докажет, что он писал записку бандитам и докладную. А вот что он делал это по чьему-то приказу и по чьему именно, почерк не докажет. Мне нужно, чтобы старик сказал это сам. Добровольно. Явка с повинной. — Он помолчал. — Официально я больше на этом деле не сижу, ты знаешь. Но присутствовать при добровольном признании и подписаться свидетелем может любой офицер милиции. Даже подполковник, которого засунули в золотую клетку.

Тамара Ильинична, узнав вечером по телефону, куда они собираются, сказала, что поедет, и спорить с ней было бесполезно. Голос у неё всё ещё был хриплым, и горло она замотала толстым шерстяным шарфом, но в шесть часов вечера она уже стояла у подъезда своего дома на Ленинском, в пальто и берете, прямая, как всегда, и сжимала в руке свою потёртую сумку.

— Я обещала себе, что посмотрю ему в глаза, — сказала она, садясь на заднее сиденье. — И посмотрю.

Вёз их дядя Коля на своём собственном «Москвиче», старом, четырёхсотом, ещё с круглыми фарами, который он, по его словам, восемь лет собирал по винтику, и который пах бензином, махоркой и почему-то яблоками. Катя сидела рядом с Громовым на заднем сиденье и всю дорогу молчала, сжимая его руку так, что побелели пальцы. Адрес она знала наизусть: прошлой весной, на шестидесятипятилетие Пал Семёныча, она пекла ему пирог с вишней и везла через весь город в коробке из-под торта, чтобы не помялся.

— Он тогда так радовался, — сказала она вдруг, глядя в окно на мелькающие фонари. — Плакал даже. Говорил, что я ему как дочка, которой у него не было.

— Мы с ним пятнадцать лет на одной подстанции, — сказал дядя Коля, не оборачиваясь, когда они уже сворачивали на Профсоюзную. — Пятнадцать лет, Лёха. Он мне на свадьбу племянника баян одалживал. Я к нему, когда жена… — Он замолчал, крутанул руль и долго не продолжал. — Ладно. Чего уж теперь.

Жаров ждал их у подъезда пятиэтажного дома на Профсоюзной, в штатском, в сером пальто и кроличьей шапке, как в первый день на Киевском вокзале, и, увидев, как из маленького «Москвича» выбираются четверо, только хмыкнул и покачал головой.

Пал Семёныч открыл дверь коммунальной квартиры сам, в старых тапочках, тренировочных штанах и той самой вязаной безрукавке, в которой сидел за пультом, и в руке у него был заварочный чайник. Увидев Катю, он просиял так искренне и так радостно, что у Громова сжалось внутри.

— Катенька! Вот радость-то! — заговорил он, отступая в коридор и пропуская их. — И Лёша, и Тамара Ильинична, и Николай! Проходите, проходите, ребятки, я как раз чайник поставил, будто чувствовал. У меня и печенье есть, «Юбилейное», и варенье малиновое, сам варил летом на даче. Только тихо, пожалуйста, Сашенька спит, у него сегодня опять приступ был, днём, еле уложил.

Комната у него была маленькой, метров двенадцать, и заставленной до отказа: диван, стол, покрытый клеёнкой, буфет со старой посудой, телевизор на тумбочке, а в углу, за ширмой из выцветшей ткани с китайскими журавлями, детская кровать. На стене висели фотографии: молодой Пал Семёныч в военной форме с медалями, полная улыбчивая женщина с косой, уложенной вокруг головы, и та же женщина постарше, в траурной рамке. А на полке над детской кроватью, рядом с плюшевым медведем без одного уха, стояла коробка с иностранными надписями, точно такая же, как та, что Громов видел в бардачке у Вадима, только надписи были другими.

Громов подошёл ближе и прочитал. Французский препарат. Противоэпилептический. Тот, которого не достать ни в одной аптеке Москвы, и за который на чёрном рынке платят столько, сколько диспетчер скорой помощи получает за полгода.

Он обернулся, и в этот момент в комнату, последним, вошёл Жаров, снимая на ходу кроличью шапку.

Пал Семёныч, наливавший заварку в чашки, увидел его и замер. Чайник в его руке дрогнул, и тёмная струйка заварки пролилась мимо чашки на клеёнку. Улыбка на его лице медленно, словно нехотя, сползала, как сползает тающий снег с крыши, и под ней открывалось совсем другое лицо, серое, обвисшее, старое.

Над его головой Громов увидел, как взлетают цифры.

Сначала Пал Семёныч всё отрицал. Отрицал ласково, обиженно, с той же отеческой интонацией, с какой дарил Кате шоколадки и спрашивал утром, как Лёша и его мама.

— Катенька, да что ты, да как же ты могла подумать такое на старика? — говорил он, глядя на неё влажными глазами. — Мы же с тобой три года за одним пультом. Я же тебе как отец. Какой вызов? Какая записка? Я ничего не знаю, ребятки, честное слово, я старый человек, у меня внук больной, мне не до ваших этих…

Жаров молча положил на клеёнку два листка из своей папки: клочок бумаги из вагончика и копию докладной. Рядом лёг Катин листок с обведённой рамкой строчкой. Пал Семёныч посмотрел на них и начал путаться, говорить сбивчиво, перескакивая с одного на другое, что докладную его заставил написать Кнышев, что Кнышев грозил отправить на пенсию, а у него внук, а пенсия сорок рублей, что вызов на Мосфильмовскую он, может, и записал, но он не знал, что там будет, ему сказали, что надо, он и записал.

— Кто сказал? — тихо спросил Жаров.

Пал Семёныч замолчал и опустил глаза.

И тогда заговорил Громов. Он не повышал голоса и не обвинял. Он просто сидел на краешке дивана, глядя на старика, и рассказывал, ровно и негромко, как рассказывают историю болезни на утренней конференции. Про три часа ночи. Про свистящее, клокочущее дыхание, которое он услышал сквозь сон. Про мамины синие губы и розовую пену на них. Про то, как стягивал ей бёдра ремнями из брюк, а тётя Валя в ночной рубашке кричала в трубку адрес. Про сорок минут, которые они ждали скорую, и про то, как скорая не приехала, потому что кто-то в три часа двадцать минут написал своим мелким угловатым почерком «снят по звонку, больной лучше». Про деда Фёдорова, который поднимался на четвёртый этаж с палкой и железной коробкой. Про иглу, которой он проколол маме вену, и про тёмную, почти чёрную кровь, стекавшую в эмалированный таз. Про то, как мама открыла глаза через сорок минут и прошептала: «Ты как папа».

Он говорил, а Пал Семёныч сидел напротив, сгорбившись, и с каждым его словом становился всё меньше и меньше, будто из него выпускали воздух. Когда Громов замолчал, старик закрыл лицо руками, большими, рабочими, с узловатыми пальцами и пятнами от чернил, и его плечи затряслись.

— Я не хотел, — выдохнул он сквозь пальцы. — Господи, я не хотел. Я думал, другая бригада поедет. Я думал… Зина сказала, что всё равно… что она всё равно не жилец…

Он рассказывал долго, сбиваясь, вытирая глаза платком, и время от времени оборачивался к ширме, за которой спал внук, будто проверяя, не проснулся ли он.