Она пододвинула к нему телефон, и Громов, поднимая тяжёлую трубку, понял, что не знает номера. Чужая память, как выяснилось, подсказывала только обрывками и не по заказу, а сейчас молчала намертво. Девушка, которую, судя по листочку на пульте, звали Катей, заметила его заминку, без слов набрала номер сама, крутя диск тонким пальцем, и отдала ему трубку.

— Спасибо, Катя, выручила, — пробормотал он, прикрывая микрофон ладонью.

— Лёшенька, это ты? — Голос на другом конце был немолодой, мягкий и такой испуганный, что у Громова сжалось что-то внутри. — Ты где пропадаешь, сыночек, я уж думала, случилось что-нибудь, всю ночь не спала, и сегодня весь день места не нахожу.

— Мам, всё в порядке, я на смене, просто закрутился, — сказал он, и слово «мам» далось ему с трудом, потому что его собственная мать умерла двадцать лет назад. — Утром приду, честное слово, ты только не волнуйся и ложись спать.

— Да я-то лягу, — вздохнула она. — Что-то давит опять в груди, но это пустяки, это от погоды, ты не думай.

Громов замер с трубкой у уха. Реаниматолог внутри него сразу насторожился, но выспрашивать сейчас было нельзя, и он лишь попросил её не вставать резко и, если станет хуже, звонить сюда. Когда он положил трубку, Катя смотрела на него с каким-то странным выражением.

— Ты чего так на меня смотришь, Кать? — не выдержал он.

— Да ничего особенного, — пожала она плечами и снова уткнулась в журнал. — Просто ты мне за полгода впервые «спасибо» сказал, Лёша, я даже растерялась.

Гараж подстанции был длинным и холодным, пахло в нём бензином, солидолом и мокрым бетоном, а под потолком висели две тусклые лампочки в проволочных колпаках. Дядя Коля загнал РАФ в дальний угол, постелил на носилки старое байковое одеяло и вытащил из-под сиденья термос с отбитым колпачком.

— Ложись и не рыпайся, — распорядился он, наливая в эмалированную кружку дымящийся чай. — Сахар вприкуску, как в армии, заварку я ещё днём свежую сделал. Если кто спросит, ты у меня укладку проверяешь, понял? Хотя кто ночью в гараж попрётся, разве что крысы.

Громов попросил у него на ночь часы, и дядя Коля, хмыкнув, снял с запястья тяжёлую «Победу» на потёртом ремешке.

— Держи, только не потеряй, это мне ещё отец подарил, когда я с фронта пришёл, — сказал он. — А зачем тебе часы-то, если ты спать будешь?

— Мне по часам лекарство надо принимать, дядь Коль, строго каждый час, а иначе толку не будет, — ответил Громов и понял, что сказал чистую правду, хотя прозвучала она как самая наглая ложь.

Дядя Коля покосился на бутылку, но промолчал.

Каждый час Громов садился на носилках, отпивал отмеренную порцию, запивал водой с содой, которую разводил в той же кружке, и смотрел в угол зрения, где висела панель Системы. Цифры менялись медленно, будто нехотя: концентрация яда падала, а зрение то расплывалось, то ненадолго прояснялось, и в эти минуты он с облегчением различал заклёпки на потолке кабины. Где-то за стеной в диспетчерской пропищали сигналы точного времени, и далёкий голос сообщил, что в Москве полночь.

Около часа ночи случилось то, чего он боялся больше всего. Он отпил очередную порцию, лёг и открыл глаза, а потолка не было, вместо него висела ровная серая муть, в которой не проступало ни заклёпок, ни лампочки, ни собственной руки, поднесённой к самому лицу. Сердце ухнуло, и Громов заставил себя лежать неподвижно и считать вдохи, как учил когда-то студентов считать при панической атаке: четыре на вдох, четыре на задержку, шесть на выдох. На седьмом круге в тумане проступило жёлтое пятно лампочки, на десятом — её проволочный колпак, и только тогда он позволил себе выдохнуть по-настоящему, мокрый от пота, как после долгой операции.

Дядя Коля не уходил. Он сидел на ящике с инструментами, курил наконец свою беломорину в приоткрытую дверь и рассказывал про подстанцию: про Кнышева, который мечтает перебраться в горздрав и потому боится любой проверки, про Серебрякова, которого папаша пристроил сюда фельдшером «набраться стажа», чтобы потом без труда поступить в мединститут, про Тамару, лучшего врача на всю станцию, у которой муж когда-то спился и которой поэтому каждый пьющий фельдшер как нож по сердцу. Громов слушал, запоминал и думал, что этот человек за одну ночь рассказал ему о новой жизни больше, чем рассказал бы любой справочник.

— Дядь Коль, а мама моя как, ты её давно видел? — спросил он осторожно, потому что понятия не имел, знаком ли водитель с Лёшкиной матерью.

— Нину Павловну-то? — Дядя Коля удивлённо поднял брови и загасил окурок о подошву сапога. — Так в сентябре я вас на дачу возил, забыл, что ли? Она мне ещё пирожков с капустой в дорогу напекла, таких, что я до сих пор вспоминаю. Бледная она была, Лёха, и задыхалась, когда на второй этаж поднималась, я тебе ещё тогда сказал, чтобы к врачу её отвёл, а ты рукой махнул. Эх ты, медицина, сапожник без сапог.

Громов промолчал, потому что возразить было нечего, и дядя Коля, по-видимому, принял это молчание за раскаяние, потому что крякнул и налил ему ещё чаю.

Часа в три дядя Коля помолчал, стряхнул пепел и спросил, не глядя на него:

— Лёха, а ты мне скажи, с кем ты связался? Я ведь не слепой. В субботу к тебе у ворот чёрная «Волга» подкатывала, и хлыщ какой-то в дублёнке с тобой минут двадцать разговаривал, а ты перед ним стоял, как школьник перед директором. Я таких хлыщей навидался, от них добра не жди.

Громов не знал, что ответить, и поэтому ответил честно, что сам пока не понимает, но разберётся. Дядя Коля кивнул так, будто другого ответа и не ждал.

В начале пятого в гараже скрипнула дверь, и под лампой показалась грузная фигура Кнышева в пальто, накинутом на плечи. Громов, который как раз поднёс бутылку ко рту, застыл, и дядя Коля оказался у машины раньше, чем заведующий успел подойти.

— Борис Аркадьевич, вот хорошо, что зашли, а то я уж хотел к вам идти, — зачастил он, загораживая собой заднюю дверь. — У четырнадцатой карбюратор опять барахлит, на холостых глохнет, я Малинина попросил посветить, пока прокладку меняю, а то одному никак. Мне бы новую прокладку выписать, старая совсем прогорела, а завхоз говорит, только через вас.

— Какую ещё прокладку, Николай Степанович, четыре утра, у меня комиссия в понедельник, — поморщился Кнышев, заглядывая через его плечо, но разглядел, судя по всему, только темноту и одеяло. — Пишите заявку, завтра посмотрю. И пусть Малинин не забудет про объяснительную.

Дверь за ним закрылась, и дядя Коля вытер лоб рукавом.

— В моторах он у нас как свинья в апельсинах, — пробормотал он. — Спасибо товарищу Кнышеву, а то я уж думал, всё, пропали мы с тобой, Лёха.

Под утро Система выдала короткую строку, которую Громов перечитал трижды: концентрация яда ниже опасной, угроза зрительному нерву снята. Он поднял глаза к потолку кабины и отчётливо увидел каждую заклёпку. Голова гудела, во рту было так гадко, будто он всю ночь жевал солидол, но он был жив и видел, и это было куда больше, чем он мог рассчитывать вечером.

Объяснительную он писал в комнате отдыха на тетрадном листе в клетку, одолженном у Кати, выводя слова медленно и старательно, как в молодости писал истории болезни. Писал коротко: опоздал по неуважительной причине, вину признаю, обязуюсь впредь не допускать, число, подпись. Подпись Малинина он скопировал с какой-то квитанции из шкафчика и остался доволен.

Кнышев прочитал листок, пожевал губами, поднял на Громова недоверчивый взгляд исподлобья и снова опустил его на бумагу, будто искал подвох в каждой клеточке.

— Коротко пишете, Малинин, — наконец изрёк он и сунул листок в папку. — Раньше у вас на три страницы выходило, и всё про больную мать и про трамвай, который не пришёл. Посмотрим, надолго ли вас хватит.

В коридоре, прислонившись к подоконнику, курил Серебряков, свежий, выбритый и пахнущий одеколоном «Консул», и при виде Громова он усмехнулся с таким видом, будто знал про него что-то забавное.