— Лежите, дедушка, не вертитесь, — фыркнула медсестра, краснея до корней волос. — А то повязку криво сделаю, будете как пират.

— Я не дедушка, я фронтовик, — обиделся дядя Коля, но вертеться перестал.

Обратно РАФ повёл Громов. Дядя Коля устроился на переднем сиденье, откинул голову на подголовник и, едва машина тронулась, подозрительно покосился на него.

— Лёха, а права-то у тебя есть? — спросил он. — А то я за тобой такого не помню, чтобы ты за руль садился.

— Есть, дядь Коль, любительские, — ответил Громов, мысленно поблагодарив Лёшкин бумажник, где среди квитанций и старых трамвайных талонов он ещё вчера заметил потрёпанную красную книжечку. — Ещё в училище получал, на всякий случай.

— На всякий случай, — проворчал дядя Коля. — Ты сцепление-то плавнее отпускай, это тебе не «Запорожец». И на поворотах не газуй, у меня голова не казённая. И в зеркало смотри, в зеркало, а не на меня…

Он продолжал ворчать ещё минут десять, а потом голос его стал тише и неразборчивее, голова склонилась набок, и он заснул, привалившись к дверце, прямо посреди фразы о том, как правильно тормозить на мокром асфальте. Громов вёл машину медленно, объезжая ямы, и думал о том, что старик вымотан куда сильнее, чем хочет показать, и что за эту ночь он рисковал головой за человека, который даже не был тем, кем он его считал.

К утру на подстанции все уже знали, что дядя Коля ночью разбил голову о кран на стройке, и сочувствовали, и шутили, и приносили ему чай в эмалированной кружке, а он сидел в комнате отдыха в своей белой «чалме», как султан на троне, и принимал подношения с достоинством. Тамара Ильинична, вернувшаяся с отгула, остановилась в дверях, посмотрела на повязку, потом на Громова, у которого под курткой ныло плечо и на скуле темнела ссадина, потом снова на повязку. Лицо её не изменилось, только брови чуть сдвинулись.

— Об кран, значит, — сказала она ровно. — Оба об один и тот же кран.

— Так точно, Тамара Ильинична, — ответил дядя Коля с самым невинным видом. — Кран там был очень большой, на двоих хватило.

Тамара посмотрела на них ещё раз, долго и выразительно, но ничего больше не сказала и ушла в комнату врачей. Громов знал, что она не поверила ни единому слову, и был ей благодарен за то, что она не стала спрашивать.

Катя перехватила его у диспетчерской, когда он шёл сдавать чемоданчик. Она ничего не сказала, только быстро оглядела его с головы до ног, будто пересчитывала, всё ли на месте, задержалась взглядом на ссадине на скуле, а потом сунула ему в руку тёплую булку с маком, завёрнутую в бумажную салфетку, и отвернулась к пульту.

— Это мне сменщица принесла, из булочной напротив, я попросила две, пока горячие, — сказала она, не глядя на него и перекладывая карандаши в стакане. — Ты ведь, наверное, со вчерашнего обеда ничего не ел. И не спорь, пожалуйста.

Громов и не собирался спорить. Он стоял у окошка диспетчерской и ел булку, горячую, мягкую, с хрустящей корочкой, и думал, что за всю прошлую жизнь не ел ничего вкуснее, а Катя делала вид, что занята журналом, но уши у неё почему-то покраснели.

Серебрякова на подстанции не было, у него был выходной, и Громов, сдавая смену, поймал себя на том, что испытывает от этого облегчение. Он не знал, что сделал бы, если бы увидел сейчас это холёное лицо.

Здание на Петровке, тридцать восемь, он узнал сразу, хотя никогда в нём не бывал, потому что видел его сотни раз в фильмах, которые смотрел в детстве, — серое, строгое, с высокими окнами и тяжёлыми дверями. В бюро пропусков, в маленькой комнатке с окошком, пожилой старшина долго листал журнал, звонил куда-то, переспрашивал фамилию и наконец выписал ему бумажку с печатью. Потом был длинный коридор с ковровой дорожкой, по которой бесшумно проходили люди в форме и в штатском, запах табака, бумаги и мастики, и где-то за одной из дверей стучала пишущая машинка, ровно, без остановки, будто печатала бесконечный протокол.

Кабинет Жарова оказался маленьким, в одно окно, выходившее во двор. Там стояли письменный стол, заваленный папками, сейф, два стула и шкаф с книгами, а на стене висела большая карта Москвы, утыканная разноцветными булавками. Жаров сидел за столом в форме, без кителя, в рубашке с расстёгнутым воротом, и выглядел так, будто не спал всю ночь.

Громов рассказал ему о ложном вызове, о пустыре, о вагончике и о нападении. Про Эдуарда Семёновича он опять не сказал ни слова, только то, что бандиты кричали про «ментов», и что это, похоже, месть за вокзал и за ампулы, возвращённые официально. Потом выложил на стол связку ключей с кожаным брелоком и клочок бумаги из вагончика.

Жаров слушал молча, не перебивая, а потом долго разглядывал ключи, не прикасаясь к ним, и так же долго читал записку.

— Кто, по-твоему, это писал? — спросил он наконец, постучав пальцем по клочку.

— Не знаю, Сергей Петрович, — ответил Громов. — Но тот же почерк в журнале вызовов на подстанции, в строчке про ложный вызов. Кто-то из наших записал его туда, пока диспетчер выходила. А ключи… — Он замялся на секунду. — Ключи я видел у одного человека с нашей подстанции. Вадим Серебряков, фельдшер. Такой же брелок, и одеколон тот же.

Жаров откинулся на спинку стула, и стул жалобно скрипнул. Потом снял с ручки кружку с остывшим чаем, отпил, поморщился и поставил обратно.

— Серебряков, — повторил он медленно. — А отец у него, случаем, не Серебряков Геннадий Павлович, из райкома?

— Да, кажется, его отец в райкоме работает, — сказал Громов, вспоминая рассказы дяди Коли. — А что?

— А то, Малинин, что ты мне сейчас принёс не улику, а неприятность, — сказал Жаров, и в голосе его не было злости, была только усталость. — Давай разберём, что у тебя есть. Ключи, найденные в грязи у дороги. Любой адвокат скажет, и сам Серебряков скажет, что потерял их неделю назад, а кто-то подобрал и выронил. Брелок с «Жигулями» — таких брелоков в Москве тысячи, их на каждом углу продают. Одеколон «Консул» — я сам таким пользуюсь, его в любом универмаге можно купить. Записка без подписи, почерк которой ещё надо сличить, а экспертиза займёт недели две, если не месяц. И против всего этого — сын заведующего отделом райкома партии. — Он помолчал. — Ты понимаешь, что будет, если я завтра вызову этого мальчика на допрос по такому набору?

— Его отец позвонит вашему начальству, — сказал Громов.

— Его отец позвонит моему начальству ещё до того, как мальчик выйдет из моего кабинета, — поправил Жаров. — И меня снимут с этого дела, а может, и не только с этого дела, раньше, чем я успею задать ему второй вопрос. А то дело, которое ты мне принёс, про ампулы, закроют, потому что никто не станет рыть там, где роет человек, которого сняли за травлю сына партийного работника. Вот так это работает, Малинин. Мне это не нравится, тебе это не нравится, но это так.

Громов смотрел на карту Москвы с булавками, на ключи на столе, на усталое лицо майора и понимал, что Жаров прав, и от этого понимания ему стало ещё тяжелее, чем после ночи на пустыре. В его времени тоже были люди, которых нельзя было тронуть, но почему-то здесь это ощущалось острее, как будто стена была ближе и выше.

— Тогда что мне делать? — спросил он.

— Ничего, — ответил Жаров. — Ключи и записку я оставлю у себя, записку отдам на почерк, тихо, без шума, как будто по другому делу. А ты работай, лечи людей и не лезь к Серебрякову сам. Не лезь, слышишь? Не ходи к нему, не звони, не пугай. — Он наклонился вперёд. — Если он в этом замешан, а я этого не исключаю, он сам себя выдаст. Такие мальчики не умеют долго носить в себе страх. Рано или поздно он сломается, и лучше, чтобы в этот момент рядом был я, а не ты.

Он проводил Громова до двери и на пороге, не глядя на него, добавил вполголоса:

— И ещё. Ты мне опять не всё рассказал, Малинин. Я это вижу. Когда надумаешь рассказать остальное, приходи. Только не тяни слишком долго, а то в следующий раз на пустыре может не оказаться твоего водителя с монтировкой.